Собрание сочинений в 9 тт. Том 8 - Уильям Фолкнер

Не переставая жевать, она вдруг пустилась бегом, промчалась под старой, тускло освещенной аркой, разминулась с входящими старухой и ребенком, не сбиваясь с шага, лишь сменив ногу, как скачущая лошадь перед прыжком, выбросила корку, швырнула ее за спину в пустой, неощутимый воздух и подбежала к группе людей, идущих по почти безлюдной дороге, старику и трем женщинам, одна из которых несла ребенка. Та, что была с ребенком, увидела ее и остановилась. Вторая остановилась тоже, хотя остальные — старик с узелком и с костылем подмышкой и, очевидно, слепая старуха, на руку которой он опирался, — продолжали идти дальше. Молодая пробежала мимо них к женщине с ребенком и остановилась перед ней, лицо ее снова стало настойчивым и отчаянным.

— Марфа! — сказала она. — Марфа!

Женщина тут же торопливо ответила, не по-французски, а на каком-то отрывистом языке со множеством грубых, торопливых согласных, соответствующем ее лицу — смуглому, некрасивому, открытому, смышленому крестьянскому лицу из древней горной колыбели в Центральной Европе, но тут же заговорила по-французски, и притом без акцента; у ребенка, которого она несла, лицо было совершенно другим — с голубыми глазами и румянцем, проникшими на запад, видимо, из Фландрии. Она тут же перешла на французский, словно, едва взглянув на молодую женщину, поняла, что если та и понимала когда-то другой язык, то уже совершенно забыла его. Тогда слепая, ведущая старого инвалида, остановилась, повернулась и пошла назад; и теперь можно было обратить внимание на лицо второй женщины. Она была очень похожа на ту, что несла ребенка; несомненно, это были сестры. С первого взгляда вторая казалась старше. Потом намного моложе. Потом становилось ясно, что ее лицо лишено возраста; в нем были все возрасты или никакого; это было безмятежное лицо слабоумной.

— Тихо ты, — сказал женщина с ребенком. — Его не расстреляют без остальных.

Тут, волоча за собой старика, подошла слепая. Она встала лицом к ним и не двигалась, прислушиваясь к дыханию молодой женщины, потом определила, где она стоит, и обратила к ней злобный незрячий взгляд.

— Его взяли? — спросила она.

— Как нам всем известно, — быстро сказала женщина с ребенком и двинулась. — Пошли.

Но слепая не тронулась с места, приземистая и незрячая, она стояла на дороге, преграждая ее, и не сводила своих глаз с молодой.

— Ты, — сказала она. — Я не говорю о тех дураках, что слушали его и заслужили за это смерть. Я говорю о том иностранце, анархисте, который их погубил. Взяли его? Отвечай.

— Он тоже там, — сказала женщина с ребенком, снова порываясь идти. Пошли.

Но слепая не двинулась, лишь повернула лицо к женщине с ребенком, едва та заговорила.

— Я спрашиваю не об этом.

— Вы же слышали, я сказала, что его тоже расстреляют, — ответила женщина с ребенком. Она протянула руку, будто хотела коснуться слепой и отстранить ее. Но не успела, старуха, несмотря на свою слепоту, ударила ее по руке.

— Пусть ответит она. — И снова обратила слепые глаза на младшую. — Его еще не расстреляли? Чего молчишь? Ты собиралась сказать многое, когда подошла к ним.

Но младшая лишь смотрела на нее.

— Ответь ей, — сказала женщина с ребенком.

— Нет, — прошептала та.

— Вот как, — сказала слепая. Мигать ей было незачем и не от чего, но она замигала. Потом ее лицо стало быстро поворачиваться к пространству, разделяющему младшую и женщину с ребенком. Не успела слепая заговорить, как младшая съежилась, испуганно глядя на нее. Теперь голос слепой был мягким, вкрадчивым.

— У вас тоже есть родные в полку, а? Муж, брат, жених?

— Да, — сказала женщина с ребенком.

— У которой? — спросила слепая.

— У всех, — ответила та. — Брат.

— А может, и жених? — спросила слепая. — Отвечай.

— Да, — сказала женщина с ребенком.

— Значит, я не ошиблась, — сказала слепая и резко повернулась к младшей.

— Ты, — сказала она, — можешь притворяться здешней, но меня не проведешь. У тебя не тот говор. А ты, — она резко повернулась к женщине с ребенком, — даже не француженка. Я поняла это, когда вы обе еще там появились неизвестно откуда и сказали, что отдали свою повозку беременной женщине. Обманывайте тех, у кого нет ничего, кроме глаз, им остается верить всему, что они видят. Но не меня.

— Анжелика, — сказал старик тонким, дрожащим, неуверенным голосом. Слепая не обратила на него внимания. Она стояла лицом к обеим женщинам. Или ко всем трем — третьей тоже, к старшей сестре, еще не сказавшей ни слова; взглянув на нее, нельзя было понять, заговорит она или нет, и даже если бы она заговорила, это был бы не язык обычных и знакомых страстей: подозрения, презрения, страха или гнева; с молодой женщиной, обратившейся к ее сестре по имени, она даже не поздоровалась, остановилась она лишь потому, что остановилась сестра, и, спокойно, невозмутимо глядя по очереди на говорящих, должно быть, просто дожидалась с безмятежным и бесконечным терпением, когда сестра пойдет снова.

— Значит, анархист, который губит французов, — твой брат, — сказала слепая. Не отворачиваясь от женщины с ребенком, она кивком головы указала на молодую. — как она зовет его — тоже братом или, может быть, дядей?

— Это его жена, — сказала женщина с ребенком.

— Его шлюха, ты хочешь сказать, — сказала слепая. — Может, и вы обе тоже, даже если годитесь ему в бабушки. Дай сюда ребенка.

Снова безошибочно, словно зрячая, она двинулась на легкий звук детского дыхания и, прежде чем женщина успела пошевелиться, сняла ребенка с ее плеча и посадила на свое.

— Убийцы.

— Анжелика, — сказал старик.

— Подними, — резко приказала ему слепая. У него упал узелок, и лишь она, по-прежнему стоя лицом к трем женщинам, уловила это. Старик осторожно нагнулся, медленно, с трудом перехватывая костыль, поднял узелок и, снова помогая себе руками, выпрямился. Слепая тотчас с прежней безошибочностью ухватила его за руку и потащила вперед, ребенок сидел на другом ее плече и молча оглядывался на женщину, которая его несла; слепая не только поддерживала старика, но и буквально вела. Они подошли к арке и скрылись за ней. Последние лучи заката уже исчезли даже с равнины.

— Марфа, — сказала молодая той, что несла ребенка. Тут впервые заговорила вторая сестра. У нее тоже была ноша — небольшая корзинка, аккуратно прикрытая безупречно чистой, тщательно подоткнутой тряпицей.

— Это потому, что ребенок не похож на тебя, — сказала она со спокойным торжеством. — Даже городским это видно.

— Марфа! — снова сказала молодая. Теперь она схватила ее за руку и затрясла. — Они все так говорят! Они хотят его смерти!

— Потому и говорят, — сказала вторая сестра с безмятежной