Когда осыпается яблонев цвет - Лариса Райт

1979 год

Тот год был ужасен. Нет, «был» – это неправильное слово. Теперь каждый новый год, каждый месяц, каждая неделя станут такими же: мрачными, тяжелыми, беспросветными и ненужными. Почему-то я продолжаю просыпаться. Зачем? Для чего? Я открываю глаза и удивляюсь: какое чудо заставляет меня дышать, что удерживает на свете? Наверное, я очень труслива. Другая бы на моем месте давно уже собралась с духом и покончила бы со всем. А я… Я только смотрю на таблетки, только подхожу к подоконнику, только пробую на ощупь бритву. Я не решаюсь. Нет, если бы получить доказательство, что они там – высоко – ждут меня и зовут, я бы тогда сразу, я бы даже не задумываясь… Но я не знаю. А вдруг все неправда. Вдруг их нет и не будет. А если там тоже мрак, и пустота, и одиночество, и нет ни мамы, ни сына? Почему у меня отняли всех? За что не оставили ни веры, ни надежды, ни любви? За какие грехи? Я не знаю. Не понимаю! Не понимаю!!! Я не понимаю и вою. Вою и плачу. Разве может быть столько воды в одном человеке? Иногда я почти успокаиваюсь. Говорят, что я беру себя в руки. Но нет. Ничего подобного. Просто неожиданно подступает пустота и облегчение. Мысли заканчиваются, и наступает апатия. Хоть бы она длилась вечно…

Я не думала, что буду возвращаться к дневнику. Я вообще долго ни о чем не думала. И было так хорошо. Да. Да. Да. В больнице, например, было почти хорошо. Конечно, только в те редкие минуты, когда количество лекарств действительно позволяло все забыть. Говорят, надо думать, не почему или за что тебе посланы испытания, а задаваться вопросом «Для чего?», Я пытаюсь, но не понимаю. Я не понимаю!!! Для чего столько горя одному человеку? Неужели счастливое, беззаботное детство – это та мера счастья, которая может быть отпущена человеку? А после – сплошная разруха. Жизнь кончилась. Вокруг теперь одна смерть. Мне казалось, что хуже ухода мамы и Николеньки со мной уже ничего не может произойти. Одна в целом мире. Вернее, не совсем одна, а в компании со своей болью, озлобленностью и абсолютным отчаянием. Разве можно хотеть от человека в таком состоянии трезвости мышления? Разве способен он на сострадание и сочувствие, если сам нуждается в них, возможно, даже больше, чем кто-то еще?

Наверное, она считала, что способен, раз пришла ко мне. Наверное, на что-то надеялась, чего-то ждала. Она не выходит у меня из головы. Не следующая встреча, где она обвиняла и кричала. Нет, та встреча, после которой я оказалась в больнице, практически стерлась из памяти. Возможно, желающий неизвестно зачем восстановиться организм услужливо избавил сознание от ненужных деталей того разговора. А вот первую я бы хотела не вспоминать никогда, но не получается. Она приходит почти каждую ночь и стоит перед глазами, смотрит на меня потухшим взглядом и мелко трясет головой, на которой покачивается расхристанный пучок, а вокруг морщинистого лица скорбно трясутся седые пряди. Она говорит и говорит. А я слушаю и думаю о том, как мы похожи. Та же пустота в глазах, такие же растрепанные волосы, только мои по непонятным причинам все еще темные. И лица… лица. Я смотрю на себя в зеркало и вижу старуху. Кажется, что превратиться в нее в двадцать пять невозможно? А я превратилась. Она – мое отражение. Только прожившее гораздо дольше. Наверное, ей лет семьдесят. Ее морщины и седина – результат не только горя, но и времени. Ей было отпущено гораздо больше счастья, чем мне. Так как же она может требовать от меня понимания и поддержки и зачем сует своими дрожащими костлявыми руками мне в лицо эту дурацкую фотографию? Какое мне дело до судьбы ее дочери, если эта самая дочь разрушила мою судьбу. Нет! Пусть получает по заслугам! Я не хочу ничего знать. Меня ничто не интересует. В моей голове застряла осколком всего одна фраза: «Я больше не дочь и не мать». Она – вот эта красавица с загадочной полуулыбкой, что сияет на снимке какой-то неповторимой одухотворенностью, – отняла у меня последнюю радость жизни. И я должна жалеть ее? Должна спасать? Должна прощать? Да ни за что! Пусть она сдохнет! Сдохнет! Сдохнет…