Кто твой враг - Мордекай Рихлер

— Нет, — сказала Салли. — Не сдаст.

— Он не донесет на меня, — сказал Эрнст. — Er ist nicht die Туре[144].

Карп встал, подошел к Эрнсту чуть не вплотную — лицо красное, опухшее, глаза только что не выскакивают из орбит.

— Я — немец, — выкрикнул он, — такой же немец, как ты! — Силы его покинули, он попятился, упал в кресло, обхватил голову руками, раскачивался из стороны в сторону. — Если любишь ее, — сказал он, — забирай ее и беги. Прочь из моего дома.

Эрнст ласково погладил старика по плечу.

— Ладно, — сказал он, — я возьму ваши деньги.

На улице хлопнула дверь такси. Салли метнулась к окну.

— Это Норман, — сказала она. — Он приехал.

Карп поднял голову.

— Не волнуйтесь, — сказал он, — я его задержу, — вышел из комнаты и засеменил вниз дробными, быстрыми, злыми, как укусы, шажками.

— Надо поторопиться, — сказала Салли.

— Никуда мы не уйдем.

— Тогда зачем ты взял его деньги?

— Затем, что он хочет быть немцем, — сказал Эрнст, — как я. — И шваркнул конверт о стену. — Немцем. Выжившим. — У него вырвался короткий смешок. — Я спущусь вниз, — сказал он, — к Норману. Жди меня здесь.

XIII

— Ну вот, — сказал Эрнст, — наконец.

Норман закурил.

— Мы тревожились за вас, — сказал Эрнст.

— Временами со мной такое бывает.

— Помочь ничем нельзя?

— Это не органика. Я не справляюсь с реальностью — вот в чем загвоздка, как говорят врачи. — Норман удрученно улыбнулся. — Дольше трех недель беспамятство ни разу не длилось. Наверное, надо бы попробовать психотерапию, но эти ребята не вызывают у меня доверия. Лексикон их меня смущает. — Норман ощущал, как его рубашка мокнет от пота. Он налил виски себе и Эрнсту. — Я познакомился со славной девушкой. Она все это время меня опекала.

— Рад за вас.

— Да нет, это не то, что вы думаете. Но она и вправду славная.

— Вы хотели бы жениться?

— Разумеется, хотел бы. Хочу детей.

— Надеюсь, у вас все получится.

— Почему вы не сбежали? — спросил Норман.

— Счел, что это не такой уж удачный выход.

— Салли не сбежала бы с вами. В этом причина?

— Вроде того.

— И давно она узнала об этом?

— Недавно.

Норман налил себе еще.

— Не понимаю, почему вы не сбежали сразу после того, как увидели его фотографию?

— Я люблю ее.

— Возможно, причина и в этом, а возможно, и в том, что вы пошли на риск — так вам нужен был ее паспорт.

Как-то неладно поворачивается наш разговор, подумал Эрнст. Он боится.

— Ее паспорт тут совершенно ни при чем.

— Вы просите меня верить вашим россказням, да какое у вас на это право? — спросил Норман.

— Никакого.

— Ладно. Изложите свою версию.

Эрнст хмыкнул.

— И для этого вы решили сначала установить, что я лжец?

— Изложите, как все случилось.

Эрнст рассказал Норману то, что уже рассказал Салли. Объяснил, что не хотел убить Ники. Убил случайно.

— Вам приходилось убивать раньше?

— Да. А вам разве нет?

— В войну, да.

— Но это был ваш брат.

Норман кивнул.

— У всех у них были братья. — Выпить еще Эрнст отказался. — Вы мне поверили? — спросил он.

— Ники значил для меня больше, чем кто бы то ни было.

— Я рассказал вам, как все было.

— Я передам вас полиции.

— В самом деле?

— Так вы еще легко отделаетесь.

— Как и вы. Вы тоже легко отделаетесь.

— Я принял решение. И не изменю его.

— Добра от этого не ждите, вот что я вам на это скажу.

— Вы имеете в виду ее? Я так поступаю не из-за нее, — сказал Норман.

— Но вы ее любите?

— Любил.

— Мне вас жаль, — сказал Эрнст.

— Не жалейте, не надо.

— Вы хотите, чтобы она была ваша… вы ее любите… но она не будет вашей, мало того: она возненавидит вас и будет ненавидеть до конца жизни.

— Послушайте, — сказал Норман, — это был мой брат.

— Я мог сбежать.

— Она ни за что не сбежала бы с вами, и вот что еще, — Норман впервые повысил голос, — вы могли бы все рассказать мне по своей воле. А не выставлять меня столько времени на посмешище.

— Мы собирались сказать вам.

— И вы рассчитываете, что я вам поверю?

— Норман, за что вы меня больше ненавидите: за то, что я убил вашего брата, или за то, что ранил ваше самолюбие?

Норман налил себе еще.

— Я расстанусь с ней. — Эрнст был невозмутим. — И никогда больше ее не увижу.

— Нет. Я же сказал. Не в ней дело.

— Послушайте, не дурите, ну, сдадите вы меня полиции, что вам с того?

— Ничего.

— А что, если бы на моем месте оказался Ники?

— Эрнст, прошу вас, я тысячу раз обо всем этом думал-передумал.

— Окажись на моем месте Ники, вы бы его спрятали. Защищали бы. Подыскивали бы для него оправдания. Верно я говорю?

— Честно — не знаю.

— И сочли бы это братней преданностью.

— Да. — Норман не стал возражать. — Наверное, так.

— Мне вас жаль.

— Вы уже это говорили.

— И повторю еще раз. Мне вас жаль.

— Поубавьте трагизма, Эрнст. Не исключено, что вы отделаетесь пятью годами.

— Скорее двадцатью.

— Надеюсь, нет.

— Если мне дадут двадцать лет, вы меня убьете, точно так же, как я убил вашего брата. Но он, по крайней мере, напал на меня. У меня не было выбора, тогда как у вас…

— И у меня нет выбора.

Эрнст рассмеялся.

— Вы хотите сказать, что для вас это вопрос принципа?

Норман кивнул.

— Именно так, — сказал он.

Эрнст снова рассмеялся. Его угрюмые синие глаза просветлели от подернувшей их влаги.

— В последние дни войны кое-кто, и мы с матерью в том числе, слушали вражеские передачи: в них рассказывали, что войска союзников увидели в Освенциме. Все считали это чистой воды пропагандой. А мама отвела меня подальше и рассказала, что знала сама. Мой дядя Генрих Вальтер был депутатом от коммунистов. Его отправили в лагерь, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. «Если сюда придут американцы, — сказала она, — забудь о нем. Но если придут русские, помни — ты племянник Генриха Вальтера». Вы, наверное, сочли бы это беспринципностью.