Победитель не получает ничего - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Не может этого быть, чтобы Стив так сказал, — заявила пергидрольная.

— А вот сказал, — повторила Алиса и улыбнулась. — И я очень хорошо помню, когда он это сказал, и я в самом деле была славная баба в то время. Да я и теперь получше тебя, старая ты грелка без воды.

— Не смей оскорблять меня, — сказала пергидрольная. — Болячка десятипудовая, вот ты кто. Не тронь моих воспоминаний.

— Брось, — сказала Алиса своим мягким, певучим голосом. — Нет у тебя никаких воспоминаний, разве только о том, как тебе перевязали трубы и как ты первый раз ходила на шестьсот шесть. Все остальное ты вычитала в газетах. А я здоровая, и ты это знаешь, и хоть я и толстая, а мужчины меня любят, и ты это знаешь, и я никогда не вру, и ты это знаешь.

— Тебя не касаются мои воспоминания, — сказала пергидрольная. — Мои чудные, живые воспоминания.

Алиса посмотрела на нее, потом на нас, и выражение обиды сошло с ее лица. Она улыбнулась, и мне показалось, что я никогда не встречал женщины красивее. У нее было очень красивое лицо и приятная гладкая кожа, и певучий голос, и она была очень славная и приветливая. Но, господи, до чего же она была толста. Ее толщины хватило бы на трех женщин. Том увидел, что я смотрю на нее, и сказал:

— Пошли. Нечего тут сидеть.

— До свидания, — сказала Алиса. У нее в самом деле был очень приятный голос.

— До свидания, — сказал я.

— Вы в какую сторону, мальчики? — спросил повар.

— В другую, — ответил ему Том.

Переводчик: Е. Калашникова

4. Счастливых праздников, джентльмены!

В те времена расстояния были совсем другими, пыль несло с холмов — теперь их сровняли с землей, — и Канзас-Сити больше всего походил на Константинополь. Быть может, вам не верится. Никому не верится, хоть это и правда. В тот вечер шел снег, и в витрине магазина автомобилей, светлея на фоне ранних сумерек, стояла гоночная машина, вся посеребренная, с надписью «Дансаржан» на капоте. По-моему, это значило не то серебряный танец, не то серебряный танцор, и хотя я точно не знал, что правильней, я шел по заснеженной улице, любуясь красотой машины и радуясь знанию иностранного языка. Шел я из салуна братьев Вульф, где на Рождество и в День благодарения бесплатно угощали жареной индейкой, к городской больнице, стоявшей на высоком холме, над дымами, домами и улицами города. В приемном покое больницы сидели два хирурга «Скорой помощи» — док Фишер у письменного стола и доктор Уилкокс — в кресле, у стенки.

Док Фишер был худощавый рыжеватый блондин, с тонкими губами, насмешливым взглядом и руками игрока. Доктор Уилкокс, низкорослый и чернявый, всегда носил при себе справочник «Спутник и друг молодого врача», где для каждой болезни были указаны симптомы и лечение. В справочнике был указатель, и по нему, отыскав симптомы, можно было поставить диагноз. Док Фишер предлагал в следующем издании добавить такой указатель, чтобы по способу лечения можно было бы угадать болезнь и симптомы. «Для освежения памяти», — говорил он.

Доктор Уилкокс стеснялся справочника, но обойтись без него не мог. Книжка была переплетена в мягкую кожу, легко умещалась в кармане пиджака, и купил он ее по совету одного из профессоров, который сказал:

— Врач вы никуда не годный, Уилкокс, и я приложил все усилия, чтобы вам не выдавали диплом. Но так как вы все же стали представителем сей ученой профессии, советую вам, для блага человечества, приобрести справочник «Спутник и друг молодого врача» и пользоваться им. Научитесь хотя бы этому.

Доктор Уилкокс ничего не ответил, но в тот же день приобрел книжку в кожаном переплете.

— Привет, Хорейс, — сказал док Фишер, когда я вошел в приемную, где пахло табаком, йодоформом, карболкой и перегретыми радиаторами.

— Джентльмены! — сказал я.

— Что нового в Риальто? — спросил док Фишер. Он любил несколько вычурные фразы. Мне это казалось верхом изысканности.

— Бесплатная индейка у Вульфа, — ответил я.

— И вы вкусили?

— Обильно.

— Много ли коллег присутствовало?

— Все, весь штат.

— Бурно веселились, как положено в сочельник?

— Не очень.

— Вот доктор Уилкокс тоже слегка вкусил, — сказал док Фишер.

Доктор Уилкокс поглядел на него, потом на меня.

— Выпьем? — спросил он.

— Нет, спасибо, — сказал я.

— Как хотите, — сказал доктор Уилкокс.

— Хорейс, — сказал док Фишер, — вы не возражаете, что я называю вас просто Хорейс?

— Нет.

— Славно, Хорейс, старина. А у нас тут был презанятный случай.

— Да уж, — сказал доктор Уилкокс.

— Помните мальчика, того, что приходил сюда вчера вечером?

— Это какого?

— Того, что избрал удел евнуха.

— Помню.

Я был тут, когда он пришел. Мальчику было лет шестнадцать. Он вошел без шапки, очень взволнованный и перепуганный, но решительный. Он был кудряв, хорошо сложен, с крупным выпуклым ртом.

— Тебе что, сынок? — спросил доктор Уилкокс.

— Хочу, чтоб меня кастрировали, — сказал мальчик.

— Зачем? — спросил док Фишер.

— Я и молился, и чего только не делал — не помогает…

— Чему не помогает?

— Изгнать гнусную похоть.

— Гнусную похоть?

— То, что со мной творится. И никак не остановить. Всю ночь молюсь — не помогает.

— А что с тобой делается? — спросил док Фишер.

Мальчик объяснил.

— Слушай, мальчик, — сказал док Фишер. — Ничего плохого в этом нет. Все так, как надо. Ничего тут плохого нет.

— Нет, это плохо, — сказал мальчик. — Это грех против целомудрия. Грех против Господа и Спасителя нашего.

— Нет, — сказал док Фишер. — Все это естественно, так и надо, потом ты поймешь, что в этом — счастье. 

— Ах, ничего вы не понимаете, — сказал мальчик.

— Выслушай меня, — сказал док Фишер и стал ему объяснять всякие вещи.

— Нет, не буду я вас слушать. Вы меня не заставите. 

— Да ты выслушай, прошу тебя, — сказал док Фишер. 

— Дурак ты, и больше ничего, — сказал доктор Уилкокс.

— Значит, не сделаете?

— Чего это?

— Не кастрируете меня?

— Слушай, — сказал док Фишер. — Никто тебя кастрировать не станет. Ничего плохого в твоем теле нет. У тебя прекрасное тело, и перестань об этом думать. А если ты верующий, так помни, что то, на что ты жалуешься, вовсе не греховное состояние, а средство принятия таинства.

— Никак не могу остановиться, — сказал мальчик. — Всю ночь молюсь и днем молюсь. Нет, это грех, вечный грех против целомудрия.

— Да иди ты… — сказал доктор Уилкокс.

— Когда так со мной говорят, я не слушаю, — сказал мальчик с