Окрылённые временем - Артем Веселый

Оба парня в думе, ровно в горячей пыли:

— Эх-ба…

— А волны там большие бывают?

Отложил боцман работу, плечо развернул, кремнистым глазом чиркнул по молодым лицам, перемазанным олеонафтом и жирной копотью.

— Дурни…

Помолчал, пожевал губами, строго и торжественно поднял руку.

— Окиян…

Обмяк старый боцман:

— Местечки там есть глыбиной на сотню верст. Можа, и больше, убедительно сказать не могу, сам не мерил, знающие люди сказывали. Одно слово: окиян…

Молодые языки россыпью смеха, молодые языки бойки:

— Ого.

— Эге.

— Страны, народы. Интересно, комсомольцы у них теперь есть?

— Понятно, — подсказал Закроев. — Тянет ветер от нас, ну и там волну разводит.

Старик разохотился, свое высказывает:

— Этого не знаю и врать не хочу… А бабы вот у них е-е-есть. Прямо, надо сказать, проблинатические бабы: за милу душу уважут, так уважут — чуть уползешь. В наших некультурных краях ноги на нет стопчешь, а таких баб не сыщешь… И год пройдет, и два пройдет, и пять годов пройдет, а она тебе, стерва, все медовым пряником рыгается…

От хорошей зависти зачесался Закроев, ровно его блохи закусали: сосунок, волос густой, огневой отлив — метелка проса спелого, по дубленому лицу сизый налет, в синеющих глазах полынь сизоперая. Пахло от Закроева загаром, полынью и казенными щами. Наслушался парень, защемило в груди, разгорился:

— Хренова наша службишка… Сиди тут, как на цепи прикованный…

— Хуже каторги…

Старик на растопыренных клешнях разглядывал латки, выворотил подсиненные голодовкой губы:

— Не вешай, моряк, голову…

— Да мы ничего…

— Разве ж не понимаем, разруха. Ничего не во пишешь, разруха во всероссийском масштабе.

— Про берег думать забудь. О марухе, о свате, о брате, о матери родной — забудь. К кораблю льни, его, батюшку, холь… Так-то, ребятушки, доживете и вы, все переглядите, перещупаете… А пока вникай и терпи. Служба, молодцы, ремесло сурьезное. Где и так ли, не так ли — молчок. И навернется горька солдатская слеза — в кулак ее да об штанину, только всего и разговору. Дисциплинка у вас форменная, это верно, да и то сказать, для вашей же пользы она: жир лишний выжмет, силой нальет.

Игнатьев сказал, ровно гвоздь в стенку вбил:

— Дисциплина нам нет ништо, с малых лет к ней приучены.

— Советские начальники ваше деликатное обращение уважают. Чуть што, счас с вами за ручку, в приятные разговоры пустятся, выкают… С матросом и вдруг за ручку, это дорогого стоит… Эх, коммунята вы, коммунята, ежли бы знали, сколько мы, старики, бою вынесли.

— И мы, Лука Федотыч, не из робких… И мы мяты, терты, на всех фронтах полыскались.

— Ну мы-ста, да мы-ста, лежачей корове на хвост наступили, герои, подумаешь! Говорено — слушайте, жевано — глотайте.

— Вари-говори.

— Послушать интересно.

— Д-да, так вот еще на памяти, дай бог не забыть, в ту Кулькуту, в индейскую землю, довелось мне плавать с капитаном Кречетовым. Ох и лют же был, пес, не тем будь помянут, беда… В те поры я еще марсовым летал. В работах лихой был матрос, а вот, поди ж ты, приключилось со мной раз событие: не успел с одного подчерку марса-фал отдать. Подозвал меня Кречетов и одним ударом, подлец, четыре зуба вышиб… Строгий был капитан, царство небесное… А то еще помню…

В дверь стучок. В дверь вахнач.

— Лука Федотыч, на палубе безобразие.

— Лепортуй.

Вахнач доложил.

— Ежли пьяны, гнать их поганым помелом! — приказал боцман.

— Никак не уходят, вас требуют.

— Меня?

— Так точно.

— Кто бы такие? Пойти взглянуть.

На палубе свадьба галочья вроде. Мишка в обиде, Ванька в обиде:

— Штык в горло…

— Собачья отрава… Ччырнадцать раз ранен.

И прочее такое.

Боцман баки огненные взбил и неторопливо грудью вперед:

— В каком смысле кричите?

Ванька зарадовался, Мишка зарадовался:

— Федочч!..

— Родной!..

И старик узнал их. Заулыбался, ровно сынам своим. По русскому обычаю поцеловались и раз, и другой, и третий.

— Баа… Ваньтяй Бурилин…

— Жив, Федочч? А мы думали, сдох давно…

— Каким ветром вынесло? Ждал-ждал, все жданки поел.

Волчок с недовольным видом отшагнул, пропуская на корабль горластых гостей.

4

В каюте обрадованный Федотыч с гостями. Помолодели ноги, и язык помолодел, игрив язык, как ветруга морской. Легкой танцующей походкой старого моряка боцман бегал по каюте вприпрыжку и метал на кон все, что нашлось в запасце. Не пожалел и японского коньяку бутылочку заветную, которая сдавна хранилась в походной кованой шкатулке.

— Раздевайтесь, гостечки желанные, раздевайтесь, милости просим…

Дружки стаскивали рванину.

— Скрипишь, говоришь?

— Ставь на радостях пьянки ведро.

Старик забутыливал и тралил закусками стол.

— Скриплю помалу… Раньше царю, теперь коммуне служить довелось. Чего ты станешь-будешь делать?. Живешь, землю топчешь, ну, знач, и служи. Давненько не залетывали, соколики, давненько…

— Не вдруг.

— Сквозь продрались.

— Подсаживайся, братухи, клюйте. Корабли по сухой пути не плавают.

Ваньку с Мишкой ровно ветром качнуло:

— Нюхнем, нюхнем, почему не так, взбрызнем свиданьице.

— Пять годков, можно сказать.

Искрились стаканчики граненые, вываливались пересохшие языки: ну, давай.

— Ху-ху, — заржал Ванька и закрутил башкой, — завсегда у тебя Лука Федочч, была жадность к вину, так она и осталась. И нет ничего в бутылке, а все трясешь, выжимаешь, еще капля не грохнет ли…

— И капле пропадать незачем. Ну, годки, держите… Бывайте здоровеньки. Дай вам бог лебединого веку, еще, может, вместе послужить придется…

Чокнулись, уркнули, крякнули.

— Мало… Тут на радостях ковшом хлестать в самый раз!

— Пока ладно. Счас кофею сварю. Где были, соколы?

— Ты спроси, где мы не были?

— Пиры пировали, дуван дуванили.

Кофей в кружки, старик в шепоток:

— На троицу подъявлялся тут Колька Галчонок, из-под Кронштадту чуть вырвался. По пьянке ухал, что вы с Махно ударяли?

— Боже упаси.

— Огонь в кулак, вонь по ветру.

Наверху языкнули две склянки. Невдалеке суденышко бодро отэхнулось: динь-нь-бом… динь-нь-бом…

И еще бойким градом в лоток бухты зернисто посыпались дини-бомы. По палубе топоток-стукоток — команду выводили на справку, а по-солдатски сказать, на поверку.

— Бессонов?

— Есть!

— Лимасов?

— Есть!

— Кудряшов?

— Есть!

— Закроев?

— Есть!

— Яблочкин?

— Есть!

— Есть!

— Есть!

— Есть!

В деревянном мыке мусолился Интернационал, неизбежный, как смерть, изо дня в день и утром и вечером: в счет молитвы. Гремела команда:

— Шапки на-деть! По своим местам бе-гом!

По палубе хлынул бег, в парусиновую подвесную койку укладывался корабль спать. В Мишке сердце стукнуло, в Ваньке сердце стукнуло, враз стукнули мерзлые, отощалые сердца.

— Кораблюха.

— Распиши, старик, как живете, чем дышите?

Подмоченный коньяком боцман морщился и вываливал новости:

— Живем весело, скучать недосуг. Работа одна отрада, одна утеха, а так ни на что не глядел бы… Назола, не жизнь. Моряков старых