В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

успел с поразительною ясностью рассмотреть его лицо. Оно принадлежало не старику, как сперва ему показалось, а совсем еще молодому человеку и было поразительно бледно, но не растерянно. Сквозь страх, поднявший кверху брови беглеца и как-то растянувший все его лицо, пробивалась одна мысль, сосредотачиваясь во взгляде темных, расширенных глаз. Они скользнули по доктору и вновь устремились туда, в переулок, где ждала его надежда на спасение. Полозов стоял неподвижно, но что-то в бегущем – не то этот странный маниакальный взгляд, не то поразительная бледность и свистящее дыхание загнанного зверя – толкнуло его на середину панели и заставило растопырить руки, в одной из которых оставалась завернутая в бумагу вазочка. Вор с разбегу ударился о грудь Полозова, охнул, вышиб вазочку и, отбросив в сторону самого доктора, побежал дальше. Полозов наклонился над вазочкой, понял, что она разлетелась в куски, – и бросился за вором, гневно и тяжело сопя носом. В несколько прыжков он нагнал обессиленного беглеца, протянул руку и уцепился ею за шиворот.

– Стой, не уйдешь! – проговорил он сквозь стиснутые зубы, и в хриплом звуке его голоса была и злоба, и гнев, и торжество. Вор попробовал рвануться, отчего его ворот затрещал, но тотчас же понял бесполезность попытки и сразу удивительно как-то успокоился. Дыхание его еще со свистом продолжало проходить между запекшимися губами, и грудь высоко поднималась, но лицо покрылось серым налетом ординарности и скуки. Он посмотрел на стену, на руку доктора, бывшую почти у самого его лица, и встретился с гневным взглядом Полозова. Оба молчали, и в этой тишине слышно было, как у ног вора что-то звякнуло об асфальт. Лицо вора краснело, ему, видимо, резал шею ворот, стянутый рукою Полозова, и он качнул головой. Доктор крепче стиснул кулак и спокойно проговорил:

– Шалишь, брат, не уйдешь.

Он уже как будто ощущал потребность сказать вору что-нибудь ласковое и утешительное, когда лицо последнего дрогнуло и осветилось слабой улыбкой. Словно поднявшись на цыпочки или на ступеньку, вор сверху вниз посмотрел на Полозова, хотя тот был еще выше ростом, чем он, и равнодушно произнес:

– Мерзавец!

Полозов испуганно и удивленно взглянул на вора, рассчитывая прочесть на его лице обычное нахальство. Но никакого там нахальства не было, а виднелась одна скука; даже не заметно было желания оскорбить врага. Доктор разжал кулак и спросил:

– Что ты говоришь?

Вор ответил равнодушно, точно констатируя самый простой факт, давно известный и ему, и доктору:

– Говорю, что ты мерзавец.

Подбежали остальные преследователи, оттиснули Полозова и со всех сторон схватили вора, хотя он не сопротивлялся. Подняли брошенную вором вещь – то был замасленный кошелек, распухший от набитой в него меди. Явилась женщина с острым носом, который один только и виднелся из-под большого закутывавшего ее платка, и стала считать, сбиваясь и жалким голосом приговаривая:

– Ах, кошельник, креста на тебе нету. Последние-то, последние. Ах, бесстыжие твои бельмы.

Настроение толпы, когда вор был пойман и не мог уйти, резко изменилось. Откуда-то подвернувшийся мальчишка, газетчик, подмигнул остроносой женщине и сказал:

– А у деда за печкой сколько еще спрятано?

Женщина начала ругаться, пока не подошел городовой и не повел всех участвующих в участок. По дороге присоединялись и отпадали любопытные. Полозов слышал, что в толпе говорят о нем, но делал вид, что не замечает этого. Какой-то купчик с вороватыми черными глазами расспрашивал:

– Да кто он, сыщик, что ли?

– Нет, так, барин. По своему делу шел.

– Шел толстопузый. Чемоданище-то вот как набил, а гляди какой прыткий. Надо полагать, из немцев.

– Ври больше. Из англичан еще скажи!

– А может, и англичанин. Они все рыжие да гладкие. Гляди, как зеньки-то пялит. Умора!

Полозова борода была не рыжая, а белокурая, и он вовсе не был похож ни на немца, ни на англичанина, но в толпе уже начали называть его немцем. На вора никто не обращал внимания, за исключением обокраденной женщины, продолжавшей пилить его, да мальчишка-газетчик. Последний ткнул вора кулаком в спину и сказал:

– Заснул, что ли? Эх, карахтерный!

– Не смейте драться! – вспылил Полозов и весь затрясся от гнева, неожиданного для него самого. Мальчишка испугался:

– Да я так, в нарошку. Чего его бить!

– Вы не смеете драться! Я вас в полицию отправлю! – кричал доктор. Мальчишка юркнул в толпу и крикнул из последних рядов:

– Сам туда не попади. Разгулялся, Карл Иваныч.

Городовой обернулся к доктору и добродушно сказал:

– А чего их, мазуриков, жалеть, ваше благородие. Кабы они по чести поступали, а то вон у бабы последний рупь сбондил. При ихнем положении, может, ей, скажем, лопать нечего…

– Нечего, голубчик, нечего.

– Не вой, баба, отдадут, – остановил ее полицейский.

Вор шел молча и не оглядываясь и как-то особенно подбирая ноги, точно он ступал по чему-нибудь очень горячему. Доктору видна была его грязная шея и путаные волосы, сухие и жесткие. Хотя уже начинались холода, он был одет в одном узеньком пиджачке и каких-то тоненьких брюках, облипавших его тело, как мокрое полотно. Повыше коленного сгиба была большая дыра, в которую выступало тело, белое и чистое. Вероятно, вор знал про дыру, и ему должно быть неловко, но он как будто не признавал этого, шел и щелкал пальцами одной руки. Доктор смотрел не отрываясь на это тело и думал, отчего оно такое белое и неужели он на самом деле мерзавец за то, что задержал вора.

– Так последние, вы говорите? – обратился он к женщине.

– Последние, батюшка немец, последние. Рупь семь гривен.

II

Вернувшись домой, Полозов поцеловал вышедшую к нему жену. Всегда утром или днем, когда он уходил, и вечером, когда он возвращался, они обменивались поцелуем, и это настолько вошло в привычку, что даже присутствие посторонних не стесняло их. Антонина Павловна, жена доктора, была высокая стройная женщина, несколько даже суховатая. Пепельные волосы обрамляли ее продолговатое лицо с темными густыми бровями и серыми глазами, зрачки которых, очень большие и бархатисто-темные, придавали глазам выражение задумчивой мечтательности и глубины. Двигалась она неслышно, мягко и уверенно и ботинки носила какие-то особенные, без каблуков. Когда доктор обнимал ее своими дюжими руками, ему иногда казалось, что вот сейчас она растает, как облачко дыма, и когда он разведет руки, там ничего не окажется. Бывали минуты – очень редкие минуты, когда ему казалось другое – казалось, что он обнимает какое-то маленькое хищное животное, которое, мурлыча и ласкаясь, сейчас оцарапает его. Эта мысль стала являться у доктора с тех пор, как на плече его появился