В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

– Зина, ты еще любишь меня?

– Пойдемте, Бога ради, пойдемте, – в тоске повторяла Зинаида Александровна и, как от сильной боли, поводила головой.

– Ты любишь меня? Но что значит вчерашнее?

– Боже, как вы жестоки! – Зинаида Александровна закрыла руками лицо. Она стала как будто меньше ростом, и была такая худенькая и стройная, как девочка. Разумовский шагнул к ней, обнял ее плечи, и, точно только ожидая этого прикосновения, Зинаида Александровна уронила голову к нему на грудь и заплакала.

– Радость моя, жизнь моя, – говорил Разумовский, бледный и серьезный, бережно обнимая девушку. – Я никогда не переставал любить тебя. Я пытался забыть тебя, отдать сердце другой женщине, но для меня нет женщин, кроме тебя.

– Оставь меня, уйди, – просила Зинаида Александровна, отнимая руки от лица. Разумовский все так же бережно целовал ее мокрые глаза, похолодевшее лицо и продолжал:

– Скажи же мне, моя радость, что ты любишь меня, что то ужасное письмо было такою же неправдою, как и холодные взгляды твои и смех. Зачем ты написала его?

– Я была так несчастна! Меня мучили сомнения. Я тогда ненавидела тебя, я хотела причинить тебе такую сильную, сильную боль. Я ненавидела тебя за то, что так любишь меня. Нет, неправда, я хотела сильной любви, но не такой. Твоя любовь пугала меня и заставляла презирать тебя. Когда ты жаловался, упрекал, ты был таким маленьким и жалким – и я еще более мучила тебя. Меня злило, что ты говорил в эти минуты о своем деле. Это неправду я писала, что я считала его маленьким, но мне казалось, что ты сам не веришь в него. И когда ты говорил о нем, это было точно удочкою, на которую ты хочешь поймать меня. Только однажды я поверила тебе. Помнишь, это было у нас, когда с тобою спорил тот отвратительный господин. Он страшно умный, но что делает он с этим умом!

– Разве ты была при том споре?

– А! Ты не видел меня, милый, вот за это-то я тогда почувствовала такую любовь! Я сидела в своем углу, нарочно молчала – и ты ни разу не взглянул на меня! Потом я сказала что-то – очень глупое, – и ты, который так боялся меня, льстил, вдруг закричал на меня, как на девчонку. Я думала, что ты ударишь меня! А у калитки, прощаясь, я поцеловала тебя, а ты и не заметил! Не заметил! И наконец уж поцеловал ты меня, как старуху какую-нибудь – так: «чмок!» и прощайте, Зинаида Александровна! Я так смеялась потом, вспоминая, какой ты был смешной и милый… А потом опять ты стал такой противный: хандрил, вздыхал, говорил жалкие слова. Я и написала.

– Как поразило меня это письмо!

– Я была так довольна, что послала его… пока не получила твоего ответа. Я думала, что ты мне напишешь: люблю, страдаю, о Зинаида! А оказалось-то совсем другое: не люблю и не страдаю – убирайтесь к черту, Зинаида Александровна! Я знала, что ты лжешь, отчаянно лжешь – но эта ложь была так хороша! Ну, думаю, подождем, надолго ли хватит моего Николая Константиновича. Но ты точно исчез, а потом я уехала. А когда вернулась, слышу: Разумовский работает, Разумовский что-то сделал – все говорят о Разумовском. Вот так, думаю, история – какая же я дура-то была!

Зинаида Александровна держала Разумовского за руки и смеялась, а в глазах ее еще блестела запоздалая слезинка. Разумовский хотел вырвать руки, чтобы обнять ее, но она держала их крепко и говорила:

– Смирно стоять! Я хочу насмотреться на тебя. Ого, да у вас уже морщинки, сударь!

– Но как же ты и Евгения Ник…

– Женя, о Господи! – вскрикнула Зинаида Александровна. – Господи, что же это такое!

– Как могла ты быть с нею такою дружною, провожать ее на свидание. Не ошибаешься ли ты, что любишь меня? Она все рассказывала тебе?

– Все.

– И радовалась?

– И радовалась.

– А ты?

– О, разве я способна к страданиям. Разве вы, Николай Константинович, не замечали, как я смеялась? Когда вы изволили уходить с нею, я спокойно читала книгу. Да, читала. Я ведь забыла, чем был для меня когда-то этот ваш мостик. Я ведь не приезжала туда стреляться…

– Но как могла ты притворяться с таким искусством? Ведь я все это время неотступно следил за тобою – и лучшего воплощения равнодушия я не встречал: равнодушно-ласковые взгляды, спокойный безразличный дружеский разговор.

– Если я искусно притворялась, то что же сказать о вас? Женя передавала мне о каждом вашем движении, говорящем о любви. Третьего дня, когда вы шли сзади меня, вы ей пожали руку – повыше локтя. Вы, конечно, в это время думали обо мне? И вы так же называли ее своею радостью?

– Но зачем вы так близко сошлись с нею, узнавали все это?

– Зачем? Разве я знаю зачем? Может быть, я хотела узнать ее.

– Ты любишь ее?

– Я ее ненавижу. Часто ночью мне хотелось вскочить и задушить ее. И эта слабенькая, ничтожная девочка владеет вашею любовью!

– Я люблю тебя!

– О, этот вчерашний день! Она пела, она была так счастлива, она не хотела ничего видеть. Она спрашивала: Зина, отчего ты так бледна? – и снова говорила о вас. А когда она плакала от вашего равнодушия, говорила, что убьет себя, я жалела ее, любила, а все сердце мое разрывалось от счастья, мне хотелось стать перед нею на колени и просить ее: говори, говори, как ты несчастна!

– Забудем все это.

– Хорошо, забудем. Но куда мы денем ее? Ведь мы, кажется, люди честные?

– Я знал, что ты скажешь это. Но что же делать? Поверь, что мне тяжело, бесконечно тяжело – но нельзя же во имя ошибки разбить всю нашу жизнь. Зина, я не пустые слова говорил, когда сказал, что люблю тебя больше жизни.

– А чем виновата она в том, что мы ошиблись?

– Вдвоем для нас откроется широкий путь честного труда и счастья…

– Купленного кровью?

– Пустое. Но раздельно погибнем мы оба, ты и я. Ты думаешь, что это время, когда я горел в работе, я думал о деле? Я думал о тебе. Одни заглушают свое горе водкою, я заглушал его трудом. Он был лишь средством забыть тебя.

– Только?!

– Я вижу, что ты не любишь меня.

– Вы уже начали сомневаться? Ну-с, но вы мне не ответили, куда мы денем Женю? Или это сделается