Игрушечный дом - Туве Марика Янссон

Анна пошла домой, про почту она и думать забыла. Что они там говорили? Да ничего особенного, всегдашние магазинные пересуды… Нет, о нет, ее теперь не проведешь, она знает, это злые люди, они втихомолку смеются над ней, Анной Эмелин, смеются над Катри и Матсом… Туда она больше не пойдет. И вообще никуда не пойдет, никуда, кроме как в лес, поскорей бы уж начать работу, поскорей… хоть сейчас… У «Кис-киса» вкус был совершенно не такой, как четыре десятка лет назад, конфеты противно липли к зубам. Анна пошла быстрее, не глядя по сторонам, устремив взгляд под ноги. Ей повстречались соседи, но она даже внимания не обратила на их «здравствуйте!», она хотела лишь одного: попасть домой, домой — к этой ужасной Катри, в свой собственный преображенный мир, который стал донельзя угрюмым, однако ж в нем не было зла, не было тайн. В конце улицы Анна столкнулась с нюгордской хозяйкой, а та, заступив ей дорогу, сказала:

— Куда это вы так торопитесь, фрёкен Эмелин? Проверить вышли, далеко ли весна? Глядишь, скоро и землица помаленьку оттает.

Услыхав этот добрый, спокойный голос, Анна остановилась, прямо в слякотном месиве, и вскинула голову; весеннее солнце слепило глаза.

— Как у вас там, в «Кролике»?

— Ага! Вот, значит, как зовут в деревне мой дом! — живо откликнулась Анна.

— Ну да. Разве вы не знали?

— Нет. Правда не знала.

Хозяйка без улыбки посмотрела на Анну и проговорила:

— Прозвище-то ласковое. В нем нет ничего дурного.

— Извините, я спешу, — сказала Анна. — Вам, может, непонятно, только именно сейчас мне ужасно некогда…

Ближе к берегу дорога превратилась в сплошной каток, трость скользила, и ковылять враскорячку, вывернув наружу мыски валенок, тоже толку мало, чувствуешь себя каким-то клоуном. Анна влезла в сугроб на обочине и перевела дух, потом двинулась дальше, ну вот, осталось немного, а беспокойство меж тем все растет, и ей просто необходимо как можно скорее очутиться на своей земле, под защитой елей, где чистый снег не тронут следами посторонних. У косогора стояли деревенские ребятишки, размеренно, на одной ноте выкрикивая одно-единственное слово, которое Анна никак не могла разобрать; все они глазели вверх, на ее дом.

— Тихо вы! — воскликнула Анна. — Я же здесь. Чего вам надо?

Дети умолкли и попятились.

— Не робейте, — сказала Анна. — Молодцы, что пришли… Но, видите ли, как раз сейчас у меня нет для вас времени, я очень-очень спешу…

Она поискала в сумке пакетик с конфетами. Дети, тотчас же перестав обращать на нее внимание, отвернулись к дому и снова занудили свое — вроде бы «ведьма, ведьма, ведьма»… Анна стала взбираться на косогор, пакет с карамельками лип к рукам, и, надорвав его, она высыпала конфеты в снег.

— Это вам! — крикнула она детям, погрозила тростью и продолжила единоборство со скользкой дорогой.

За домом, среди деревьев, чувствовался ровный ветер с материка. Сырой, свежевыпавший снег грузно падал с еловых лап, то здесь, то там, и мнилось, будто весь лес полон шагов и шепотов. На солнце вокруг стволов обнажились кольца земли, темные, влажные, в буроватом кружеве брусничника. Анна порой приостанавливалась, точно в ожидании, потом шла дальше.

— Нынешний год она рановато вышла, — сказал Лильеберг, глядя в свое окно. — Странички в календаре перепутала, не иначе. Да и на ногах стоит не так крепко, как бывало.

— Эка невидаль! В доме-то ведьма, — отозвался один из братьев. — Такое даром не проходит.

Эдвард Лильеберг отвернулся от окна и сказал:

— Придержи язык. Эта ведьма, которую ты этак бойко хаешь, в десять раз тебя умнее, а по доброте ты, между прочим, недалеко от нее ушел.

Анна шагала вдоль опушки, от дерева к дереву, тем самым путем, какой проделывала из года в год, в том самом напряженном ожидании, накопленном за долгую зиму. Она узнавала свою землю, но нынче, в этот суматошный день, черная земля ничего не сулила. Проталины, влажная почва — и только, в них не было предвестья, дарящего веру в близкое чудо.

Анна вернулась домой.