Замечательные женщины - Барбара Пим

Второй раз прощаться с Роки было легче. Они с Еленой почти жалели, что уезжают, и были со мной очень милы. Накануне отъезда они пригласили меня к себе, и Роки откупорил бутылку вина. Видя их вместе, веселых, флиртующих и спорящих, я почувствовала себя серенькой и скучной, точно знакомство с ними никак на меня не повлияло.

– Уж вы присмотрите, пожалуйста, за бедным Иврардом Боуном, – сказала Елена. – Он так нуждается в любви хорошей женщины!

– Рад, что ты не утверждаешь, будто твоя была такой, – легкомысленно бросил Роки. – Лично я не могу представить, чего бы мне хотелось меньше любви хорошей женщины. Это было бы… о… что-то очень уютное и удушающее, и безрадостное, как большое серое одеяло… возможно, армейское одеяло.

– Или как белый кролик, которого вам вдруг сунули в руки, – предположила я, чувствуя, как от вина по телу разливается тепло.

– Но белый кролик-то может быть довольно симпатичным.

– Да, поначалу. Но через некоторое время уже не знаешь, что с ним делать, – сказала я, посерьезнев и вспоминая, что уже вела разговор о белых кроликах с Иврардом Боуном.

– Бедная Милдред, нехорошо было предполагать, что любовь хорошей женщины скучна, когда мы знаем, что она такая хорошая, – сказала Елена.

– И вовсе не скучная, – вполне предсказуемо откликнулся Роки. – Но Милдред уже сговорена за священника, и не станешь же ты отрицать, что после своих злополучных переживаний он имеет право первенства.

– О, его окружают хорошие женщины, – откликнулась я.

– А по мне, так он милый, – ответила Елена, – но у него вечно собрания молодежного клуба, и он никогда не сводит тебя в паб.

– Мы с ним как-то ходили выпить, – возразил Роки. – И долго говорили про Италию. «С вербной веткой войди за меня в Санта-Кьяра, вербную ветку за меня освяти» и так далее. – Встав, он принялся расхаживать по комнате, касаясь голых стен и выглядывая из окон, на которых уже не было штор.

– Интересно, кто будет сидеть в этой комнате через месяц? – задумчиво протянул он. – Интересно, ощутят ли они тут какую-то атмосферу? Может, нам вырезать свои имена в каком-нибудь потайном месте? Так хочется запечатлеть себя где-то для вечности.

– Вы собирались подарить церкви мемориальный витраж, – напомнила я.

– Да, но он обойдется недешево. А кроме того, на мой взгляд, это будет безобразный витраж.

– Да-да, а после сказали, что сделаете пожертвование на покупку ладана.

– Боже ты мой, и верно. – Достав бумажник, он вынул фунтовую банкноту, которую я быстро спрятала в сумочку.

– Так тебя не запомнят, – возразила Елена. – Деньги потратятся, и ты их только потеряешь. Наверное, лучше написать что-нибудь на стекле кольцом с брильянтом. Вот, попробуй, Роки. – Она сняла с пальца кольцо.

– «Когда мою могилу вскрыть придут, чтоб гостя подселить[33], – нараспев произнес Роки. – Но, возможно, строчка из Данте подойдет лучше, вот только бы вспомнить какую-нибудь.

– Я знаю только «оставь надежду всяк сюда входящий», – сказала я. – Но это тут не вполне кстати, и что-то про то, что нет худшей горести, чем помнить о счастье в пору бедствий.

– Да! – Роки хлопнул в ладоши. – Оно самое!

Nessun maggior dolore,

Che ricordarsi del tempo felice

Nella miseria[34].

– По-моему, не слишком доброе приветствие новым жильцам, – с сомнением протянула я.

– Ох, Милдред, не верьте всякой чепухе: люди любят вспоминать о счастье в дни несчастья. И вообще, никто не поймет, что это значит.

– Очень многие, кто был в Италии во время войны, выучили итальянский, – возразила я.

– Но не Данте же! Благородные воины союзных войск усвоили всего несколько фраз-приказов, но кое-кто продвинулся до вопроса, готов ли обед, и зазубрил названия нескольких вин.

– Если только у них не было любовниц-итальянок, – вставила Елена.

– О, тогда они их одомашнили и обучили английскому, – хладнокровно отозвался Роки.