Звезда Одессы - Герман Кох

До вопроса на десять миллионов гульденов оставалось еще три других вопроса, и мы ушли на рекламную паузу.

— Все в порядке? — спросил Эрик Менкен, наклонившись над столиком. — Может быть, хочешь воды?

Я покачал головой. Мне ужасно хотелось ледяного пивка или чего покрепче, но голова должна была оставаться свежей; в последние месяцы я редко был так близок к полному изнеможению.

Когда Менкена подмазывала гримерша, я мельком увидел где-то в глубине студии, у коридорчика, ведущего к костюмерным, Ришарда Х.: он прижимал к уху мобильный телефон и смотрел на наручные часы.

— Это может показаться странным, но всегда помогает от излишней потливости, — сказала подошедшая сзади гримерша, заматывая мне голову теплым влажным полотенцем; я почувствовал, как кончики ее пальцев мягко надавливают мне на веки.

Впервые за долгое время стало совсем темно, и я, для разнообразия, не видел совсем ничего: ни телевизионных ламп и камер, ни сидящей на трибуне публики, которая, по мере возрастания суммы, аплодировала все громче, ни, главное, рожи Эрика Менкена и его гипнотизирующего взгляда, когда он с помощью мимики пытался навести меня на верный ответ. Выслушивая первые вопросы, я ни разу не посмотрел на него, но отвечал без колебаний. Вопросы были такими тупыми — «Где находится Альгамбра? A: в Севилье, B: в Мадриде, C: в Бенидорме, D: в Гранаде», — что я с удовольствием не смотрел бы вообще никуда. Но во время первой рекламной паузы Менкен нервным шепотом спросил меня, чем я, черт побери, тут занимаюсь, по моему мнению.

— Ты имеешь полное право не смотреть на меня, — сказал он, прикрывая рукой микрофон на отвороте своего пиджачка, — но люди сразу замечают, если что-то идет не так. Я имею в виду не остолопов на трибуне, а всех этих, здесь…

И он неопределенно кивнул на окружавших нас операторов, режиссеров, гримерш и осветителей. В костюмерной перед началом программы Менкен кратко объяснил мне, как при помощи мимики и жестов он в случае сомнения наведет меня на выигрышный ответ. Например, поднятая левая бровь означала ответ «А», а правая — ответ «В», при виде его широкой улыбки я должен был выбрать ответ «С», а при виде хмурого лица — ответ «D». Он стоял в дверях костюмерной, внимательно следил, не пройдет ли кто-нибудь мимо, и делал кислую мину, которая иллюстрировала нашу договоренность, — такая кислая мина могла означать разницу между десятью миллионами и полным проигрышем. Я невольно рассмеялся: в точности такую мину Эрик Менкен строил на больших мероприятиях по сбору денег, стоя между креслами-колясками немощных детишек.

— Что такое? — спросил ведущий, бросая озабоченный взгляд на зеркало в костюмерной. — Ты не веришь или что-то еще?

— Нет, ничего, — сказал я. — Главное, что ты сам веришь. Это убеждает.

А потом я подумал, не рассказать ли Эрику Менкену о своем замысле, но в последний момент удержался. Все-таки замысел был очень простым, и о нем, наверное, мог бы догадаться кто угодно — только не ведущий «Миллионера недели». Не помню, когда этот замысел возник у меня впервые, но сводился он, во всяком случае, к тому, что я заполучу эти десять миллионов (один миллион!) честным путем, я не буду обращать никакого внимания на кислые мины и поднятые брови, более того: я буду отвечать быстрее, чем могут прийти в движение брови ведущего, хоть он и успел дернуть своей немощной головой, прежде чем я ответил, что Альгамбра находится в Гранаде.

Этот последний вопрос поднял меня в сумме до четырех тысяч гульденов, и во время рекламы я пообещал Менкену исправиться; по крайней мере, я пообещал смотреть на него, когда он поднимает брови или прибегает к другой мимике, чтобы навести меня на правильный ответ.

Я жестом поманил его, чтобы он еще больше наклонился над столиком.