Красный телефон - Юрий Поляков

ЦДЛ встретил меня все тем же настороженным любопытством. Закусонский отвел глаза. А Ирискин, обедавший в компании других письмоносцев, приветливо дернул мельчайшим лицевым мускулом. Но мне было наплевать! Да, коллеги, я жив, я на свободе, более того – свободен и сейчас буду обедать! У меня даже есть деньги: шинники заплатили! А если еще и пионеры мне отстегнут, я вообще буду богат, как инкассатор…

Я сел и, как завсегдатай, не раскрывая меню, стал озираться в поисках официанта. Ко мне подошла Надюха – снова в форменном фартучке и с кружевной наколкой в волосах.

– Обедать или поправляться? – спросила она.

– Поправляться. А тебя что – простили?

– Простили… А где Витек?

– Нарушаешь последовательность! – упрекнул я, и она, даже не уточняя, что принести, убежала на кухню.

Я огляделся. В углу с дамой обедал поэт Евгений Всполошенко; он, размахивая руками, громко читал ей стихи, ревнивым глазом успевая проверить, какое впечатление на окружающих производит его лиловый, с золотым переливом, как у конферансье, пиджак. За соседним столиком по-восточному звучно жевал известный среднеазиатский поэт, пишущий в основном о прохладных арыках, зеленых кишлаках и влюбленных хлопкоробах, но почему-то исключительно на русском языке. Странное занятие – похожее на плов из гречневой каши. Не уважаю! Уважаю Эчигельдыева, он хоть свою лабудень на кумырском пишет…

А Надюха на крыльях неразделенной любви уже летела ко мне с графинчиком водки:

– ^Ну что там с Витьком? Метриха мне такого наговорила!

– Опережаешь события! – улыбнулся я, и она снова убежала на кухню.

Я посмотрел на графинчик, напоминающий химическую колбу, на которую по глупой прихоти нанесли два золотых ободка, и решил доказать себе, что бытовой алкоголизм еще не одолел мою волю и выпью я, лишь когда принесут солянку. Это было непросто, и, чтоб отвлечься, я стал прислушиваться к тому, о чем говорят за столиком Ирискина. А говорили вот о чем: сверху никаких команд еще не поступало, и подписанты все эти дни дежурили в приемной, подменяясь, чтобы перекусить и справить нужды. Но надолго отлучаться нельзя, ибо, не ровен час, позвонят с высот – и судьбу целого умонаправления может решить одно лишнее напористое плечо и один лишний зычный голос…

Солянки все не было. Прикинув, что уже достаточно испытал свою алкогольную независимость, я наполнил рюмку по всем законам поверхностного натяжения и «немедленно выпил», как сказал бы Венедикт Ерофеев. Кто хоть раз в жизни злоупотреблял, тот поймет мои ощущения: целебное тепло, зародившись в желудке, через несколько мгновений уже нежно приняло форму всего моего тела, а затем, выйдя за его пределы, образовало вокруг меня радостное марево, трепещущее, как воздух над раскаленными камнями. Я закусил корочкой хлеба и увидел Надюху, несущую над головами всей этой литературной сволочи судок с моей солянкой – серебряную чашу, почетный приз за несуетную жизнестойкость! (Обязательно запомнить!)

– ^Ну что там с Витьком? Не посадили хоть? – ставя судок, спросила она.

– А где маслины? – в свою очередь спросил я, огорченно поваландав ложкой.

– Не завезли… Вы чего не отвечаете! Втянули его в разные пакости, а теперь отлыниваете! Где Витек?

– А где маслины?

– Не завезли, говорю!

– А его, наоборот, увезли…

– Куда?

– Не знаю…

– Кто?

– Дама. Дама с «командирскими» часами.

– Горыниха! – всплеснула руками Надюха. – А я думала, врут на кухне!

– На кухне никогда не врут.

– Дурак вы. Предупреждала я Витьку, чтоб не связывался… Связался! Если с ним что-нибудь случится, я вам горячий бульон на голову вылью!

– Твои угрозы, словно розы, а позы, словно туберозы! – процитировал я, кажется, себя самого.

– Да ну тебя… кофе будешь? – спросила Надюха, переходя на «ты».

– Вестимо.

Она снова ушла. А я бодро помахал ручкой печальному Закусонскому. Он в ответ только мотнул головой и скуксился еще больше. Я бы на его месте просто повесился на клейкой ленте для мух!

– Вот ты где! Слава богу! – Передо мной стояла запыхавшаяся секретарша Горынина Мария Павловна. – А я уж к тебе курьера хотела посылать. Телефон не отвечает, Николаич ругается, тебя требует. А тут Ирискин прискакал и говорит: ты в ресторане…

– Конечно, где ж еще быть настоящему писателю! А что случилось?

– Не знаю, но что-то серьезное. Пошли!

– Не могу. Без кофе не могу. Обед без кофе, как жизнь без смерти…

– Вот, правильно понимаешь: прибьет Николаич. Пошли!

И я пошел. Без кофе.