Сговор остолопов - Джон Кеннеди Тул

Ну, наконец-то я хоть что-то услышала от тебя, Игнациус. И что за мерзкое, тошнотворное письмо ты мне написал. Я не стану вдаваться в шапку «Штанов Леви» на этом бланке. Вероятно, таковы твои представления об антисемитских шуточках. Хорошо, что я выше оскорблений на таком уровне. Я никогда не думала, что ты можешь так низко опуститься. Век живи — век учись.

Твои замечания по поводу моей лекции явили мне твою мелочную ревность, которой я не ожидала от человека, утверждающего широту своих взглядов и невовлеченность. Лекция уже заинтересовала некоторых моих идейных знакомых. Один из них обещал прийти сам (и привести несколько очень смышленых друзей) — он мой новый блестящий деловой знакомый, с которым я вступила в контакт на линии Джером-авеню в час пик. Его зовут Онга, и он студент из Кении, учится по обмену в Нью-Йоркском Университете, пишет диссертацию о французских символистах XIX в. Ты, разумеется, не поймешь и тебе не понравится такой блестящий и идейный парень, как Онга. Я могла бы слушать его часами. Он серьезен и не выпендривается со всей этой псевдо-ерундой, как обычно это делаешь ты. Все, что Онга произносит, наполнено смыслом. Онга — настоящий и очень витален. Он вирилен и агрессивен. Он впивается в реальность и срывает с нее все покровы.

— О, мой Бог! — втянул слюну Игнациус. — Распутницу изнасиловал мау-мау.

— Это еще что? — с подозрением спросила миссис Райлли.

— Ступайте включите телевизионный приемник и разогрейте его, — рассеянно велел Игнациус и вновь обратился к своему неистовому чтению.

Он совершенно на тебя не похож, как ты можешь себе вообразить. Кроме этого, он — музыкант и скульптор, и каждую минуту тратит на какую-либо настоящую и осмысленную деятельность, создает и ощущает. Его скульптуры едва не прыгают и не хватают тебя — настолько полны они жизнью и бытием.

По крайней мере, твое письмо дало мне понять, что ты еще жив, если это можно назвать «жизнью». К чему вся эта ложь о «связи с пищевой промышленностью»? Это что — какие-то нападки на предприятие моего отца по снабжению ресторанов? Если это и так, то меня они нисколько не задели, потому что мы с отцом уже много лет находимся в идеологической конфронтации. Давай честно, Игнациус. С тех пор, как я видела тебя в последний раз, ты не сделал ничего — только валялся и гнил в своей комнате. Твоя враждебность к моей лекции — проявление твоих ощущений провала, невыполнения и ментальной (?) импотенции.

— Эту либеральную профурсетку следует насадить на член особо крупного жеребца, — яростно пробормотал Игнациус.

— Что? Что такое, мальчик?

Игнациус, на подходе очень серьезный надрыв. Ты должен сделать что-нибудь. Даже добровольная работа в больнице выдернет тебя из апатии, а также, вероятно, окажется необременительной для твоего клапана и других вещей. Выбирайся из этого утробоподобного дома хотя бы на час в день. Ходи на прогулки, Игнациус. Смотри на деревья и птичек. Пойми — жизнь вздымается волнами вокруг тебя. Твой клапан закрывается, поскольку считает, что живет в мертвом организме. Раскрой свое сердце, Игнациус, — и так ты откроешь свой клапан.

Если у тебя имеются какие-то сексуальные фантазии, опиши их в подробностях в своем следующем письме. Возможно, мне удастся интерпретировать для тебя их значение и помочь тебе в этом твоем психо-сексуальном кризисе. Когда я еще училась в колледже, я говорила тебе много раз, что ты неизбежно вступишь в подобную психотическую фазу.

Мне показалось, тебе было бы интересно узнать: я только что прочла в «Общественном отвращении», что в Луизиане — самый высокий уровень неграмотности в США. Выбирайся из этого бардака, пока еще не поздно. На самом деле, я не обиделась на то, что ты написал о лекции. Я понимаю твое состояние, Игнациус. Все члены моей группы групповой терапии следят за развитием твоего случая с интересом (я пересказала им его главу за главой, начиная с параноидной фантазии и дополняя некоторыми комментариями об истории вопроса), и все они желают тебе успеха. Если б я не была так занята лекцией, то пустилась бы в давно обещанную инспекционную поездку и навестила бы тебя лично. Держись там, пока мы снова не встретимся.

М.Минкофф

Игнациус ожесточенно сложил письмо; затем скомкал сложенный пакет из «Мэйсиз» и запустил им в мусорное ведро. Миссис Райлли посмотрела на побагровевшее лицо сына и спросила:

— Чего этой девочке надо? Чего она сейчас поделывает?

— Мирна готовится истошно вопить на какого-то несчастного негра. Прилюдно.

— Ай, какой же ж ужыс. Хороших же ж ты себе дружков подбираешь, Игнациус. Этим темненьким и так же достается, мальчик. Да и дорожка у них тяжкая, к тому же ж. Трудно жить, Игнациус. Сам потом поймешь.

— Благодарю вас, — по-деловому сухо ответил Игнациус.

— Ты ж знаешь эту нещасную темненькую старушку — она еще пралине продает перед кладбищем. Ай, Игнациус. Как же ж мне ее жалко. Как-то вижу — стоит в тряпишном пальтеце, все в дырках, а на улице такая холодина. И вот я ей грю: «Эй, милочка, вы же ж простынете, коли тряпишное пальтецо такое, все в дырках, носить будете.» А она мне грит…

— Я вас умоляю! — бешено заорал Игнациус. — Я сейчас не в настроении выслушивать диалектальные истории.

— Игнациус, послушай же ж меня. Старушка же ж жалосная такая, вот. И грит мне: «Ох, да что ж мне эта холодина, сладенькая моя. Я же к ней привыкла.» Вот же храбрая какая, нет? — И миссис Райлли с чувством взглянула на Игнациуса, ища согласия, однако удостоилась лишь презрительной ухмылки усов. — Это же что-то же ж, а? И знаешь, что я сделала, Игнациус? Даю ей четвертачок и грю: «Вот, дорогуша, сходи купи себе безделушку какую для своих внучат».

— Что? — взорвался Игнациус. — Так вот куда утекает вся наша прибыль. В то время, как я доведен чуть ли не до попрошайничества на улицах, вы швыряетесь нашими деньгами направо и налево каким-то жуликам. Все одеяние этой женщины — декорация. У нее возле этого кладбища — чудеснейшее, выгоднейшее местоположение. Вне всякого сомнения, она зарабатывает в десять раз больше меня.

— Игнациус! Она же ж вся нищщая, — печально вымолвила миссис Райлли. — Вот был бы ты таким же храбреньким, как она.

— Понимаю. Теперь меня сравнивают с дегенеративной старой мошенницей. Хуже — я проигрываю в этом сравнении. Моя собственная мать осмеливается так меня чернить. — Игнациус тяжело опустил лапу на клеенку. — Что ж, с меня довольно и этого. Я направляюсь в гостиную смотреть программу «Мишка-Йог». Между своими перерывами на возлияния принесите мне чего-нибудь перекусить. Мой клапан криком исходит, жаждуя утоления голода.

— Заткнитесь, вы, там! — завопила из-за своих ставней мисс Энни в тот момент, когда Игнациус завернулся в свой рабочий халат и величаво проследовал в прихожую, размышляя над своей самой главной проблемой: организацией нового приступа наглости маленькой распутницы. Штурм гражданскими правами провалился из-за дезертирства в рядах. Но должны последовать другие атаки, кои следует начинать в сферах политики и секса. Предпочтительно — политики. Стратегия заслуживала его неослабного внимания.