Степени приближения. Непридуманные истории (сборник) - Яков Фрейдин

Однако евреи Нанси думали иначе. Слухи из Германии, Австрии и Польши были тревожные. За последний год в город приехали несколько семей еврейских беженцев с востока. Они рассказывали ужасные вещи. По их словам, в Польше творилось что-то невероятное, этому верить не хотели, но всё же дыма без огня не бывает. Когда собрались в синагоге на вечернюю службу, ребе Агонор сказал, что времени на молитву сегодня нет, всё слишком серьёзно и евреям надо немедленно уходить на юг. Когда боши войдут в город, вместе с ними войдёт беда. Все быстро разошлись по домам и стали собираться в путь.

К утру в доме доктора всё самое необходимое было упаковано в пять чемоданов – по одному на члена семьи. Доктор сказал, что билеты до Лиона уже куплены и поезд отходит ровно в полдень. Его жена и две дочки ходили из комнаты в комнату и поливали цветы в горшках, как будто уезжали всего на несколько дней. Доктор зашёл к соседу и отдал ему ключи, попросив присматривать за домом – кто знает, может война скоро кончится и семья вернётся назад. Вокзал был рядом, всего пять минут хода, а потому оставалось ещё немного времени проститься с соседями и друзьями.

Мишель, сын доктора, надел широкополую шляпу и выбежал из дома. Он пересёк улицу, перешёл через железнодорожные пути и направился к ферме, что была видна за дубовой рощицей. Вот уже почти год он подрабатывал у мсье Лабержа, местного селекционера. Старик хорошо относился к Мишелю. Ему импонировал его ум, трудолюбие и любознательность. Особенно был ему по душе талант Мишеля рисовать на него смешные и ужасно похожие шаржи и рассказывать еврейские анекдоты, запас которых у этого весёлого парня никогда не иссякал. Молодой человек нашёл селекционера в огороде, за домом, где тот сидел на скамеечке меж грядок и опускал в лунки рассаду своих знаменитых помидоров. Вот уже три года, когда приходило время сбора урожая, у этой фермы всегда толпились покупатели – таких вкусных и, что особенно удивительно, гигантских помидоров нигде в другом месте не то, что купить, даже увидеть было невозможно. Это был уникальный сорт, который Лаберж вывел, как он сам говорил, после полу-жизни опытов, замешанных на чёрной магии. Каждый помидор был невероятных размеров – величиной с небольшой арбуз и весил почти килограмм.

Мишель подошёл, снял шляпу и сказал:

– Мсье Лаберж, я пришёл проститься. Мы уезжаем.

– Мы это кто? Куда и зачем? – спросил старик, подняв голову и прищурив от солнца глаза.

– Мы все. Сначала в Лион, а потом наверное дальше на юг. Война. Моей семье опасно оставаться под бошами. Вы наверное слыхали, что они с нами делают.

– Да, сынок, говорят люди, – сказал старик, – Дело ваше, что я могу сказать? Так наверное лучше. Пусть поможет тебе Бог. Мне тебя будет не хватать.

– Вы только не болейте и ждите. Я вернусь. Ну, мне пора.

– Постой, – сказал старик, – я хочу тебе что-то дать. Подожди здесь, не уходи.

Он кряхтя поднялся со своей скамеечки и поковылял к дому. Через минуту вернулся и протянул Мишелю маленький жёлтый пакетик:

– Вот возьми. Это семена моих помидоров. Береги их. Я верю, они принесут тебе счастье.

* * *

Много лет назад я жил в Свердловске, работал в НИИ и в свободное время подрабатывал нештатным кинокорреспондентом на телевидении. Я снимал двухминутные сюжеты для вечерних новостей. Как-то в самом конце декабря мне позвонил главный редактор новостей Лёня Коган и спросил:

– Ты можешь завтра поехать на поезде в Североуральск? Там живёт один интересный мужик, директор электростанции, при которой он соорудил теплицу и творит в ней какие-то чудеса. Может получиться интересный сюжет. Новый год на носу, у нас все уже гуляют, и ни один мой оператор ехать так далеко не хочет. Может ты сгоняешь? А? Если рано выедешь, за день обернёшься. Снимешь, что там интересного и вечером – домой. Поезжай. Мы этому директору позвоним и он тебя там на вокзале встретит.

Я согласился и ранним утром сел в поезд и поехал снимать сюжет про теплицу. Когда поезд пришёл в Североуральск, был уже полдень. Я вышел на заснеженной станции и вытащил из вагона большую сумку с кинокамерой. Стоял трескучий мороз, по перрону крутила колючая метель и слабое северное солнце еле-еле просвечивало сквозь белую пелену. Ко мне сразу подошёл среднего роста мужчина лет пятидесяти и спросил с довольно заметным акцентом, который я сначала не смог распознать:

– Вы с телевидения? Меня зовут Михаил Эмильевич, я директор электростанции.

Я назвал себя, а потом добавил:

– Михаил Эмильевич, мне на студии сказали, что у вас тут есть интересная теплица. Я бы её снял сначала, а потом, если можно, ещё несколько кадров в самой электростанции. Давайте поедем туда пока светло, я к вам всего на пару часов, хотел бы сегодня вечером вернуться.

– Мы туда успеем, не спешите. Света внутри у нас сколько угодно. Электростанция, всё же. Так что об этом не беспокойтесь. Но вы ведь были часов пять в дороге, заедемте сначала ко мне домой, пообедаем. Жена моя наготовила много вещей вкусных, не пожалеете. А потом я вам всё покажу и будете снимать, что пожелаете. Успеете на шестичасовой поезд.

Уговаривать меня долго не пришлось. Погрузились в запорошенную снегом синюю «Волгу», директор соскрёб заледенелый снег с ветрового стекла, сел за руль и мы поехали к его дому. Пока ехали, я смотрел то в окно, то разглядывал его. Резкие черты, тонкий, чуть длинноватый нос, чёрные с сильной сединой волосы и глубокая складка меж бровей, как шрам от ножа. Складка была явно не наследственная – нажитая. Лицо аристократа, которое можно лишь унаследовать от длинной череды благородных предков. Интересные руки. Широкие ладони и тонкие, но на вид сильные пальцы, знающие физический труд. В этом северном городе, среди однообразия и унылости природы, плывущих мимо монотонных зданий, его лицо было как-то не на месте, не слишком вписывалось. У него был грамотный русский язык, но довольно заметный акцент. Он порой ставил ударения в словах неверно – на последнем слоге, и прилагательные у него иногда шли после существительных, напоминая старославянский язык. Я спросил, что это у него за акцент? Он улыбнулся и ответил:

– Французский. Я там родился и до двадцати лет жил во Франции.

– Что же вас занесло сюда в эдакую северную глушь?

– Если вам интересно, могу рассказать. Попозже только. Впрочем, это не для телевидения, вам не позволят…

Машина остановилась у подъезда неожиданно красивого пятиэтажного дома с лепными украшениями по фасаду и большими окнами. Такие здания после войны строили на Урале военнопленные немцы. Во многих окнах моргали огнями новогодние ёлки. Директор припарковал машину прямо у подъезда, помог выгрузить мою тяжёлую сумку и по широкой и чистой лестнице мы поднялись на второй этаж, оставляя на ступенях снежные следы. Он отпёр дверь квартиры и мы зашли в длинный коридор его квартиры. Что сразу бросилось в глаза – огромная картина в золочёной раме вдоль всей коридорной стены, от пола до потолка. Что там изображено – сразу было не понять, если смотреть сбоку, вдоль полотна. Мы сняли пальто, из кухни в другом конце коридора вышла его жена, моложе Михаила Эмильевича лет на десять. Она вытерла руки полотенцем, пожала мне руку и сказала: