Правда жизни - Грэм Джойс

– Чего это у них рожи так разъехались? – полюбопытствовал Чез.

– Это они улыбаются, – пояснил Клейтон. – Так улыбаются кинозвезды.

Чез развлек их своей коллекцией – матерщины. За лето он порядком пополнил запас похабных выражений, в основном позаимствованных у старших родных и двоюродных братьев, разбросанных в городе по разным семьям. Он собирал ругань так же, как другие мальчишки – птичьи яйца. Чез выстраивал их по длине, а некоторые очень ценил за редкость. Отдельными перлами он поделился с друзьями.

После школы Фрэнк возвращался к раз и навсегда установленному порядку: мыть руки, пить чай, смотреть телевизор, спать. Аида заявила, что такой распорядок полезен растущему мальчику. Почему – она не объясняла. Здесь ее убеждения снова шли вразрез с философией Рэвенскрейга, где Фрэнка учили, что привычка, как болезнь, однообразием притупляет ум. Фрэнк, конечно, не собирался спорить с Аидой, сидя с ней за столом, покрытым накрахмаленной скатертью, и поедая сэндвичи с лососевым паштетом.

И потом, распорядок, в котором присутствовало телевидение, был не так уж противен Фрэнку. И хоть от многократного просмотра гончарное колесо и другие заставки немного приелись ему, было много других интересных программ, например «Ослик Маффин»[31]в «Детском часе», который вела Дженнифер Гей со своим очаровательным произношениям, или предназначенная для более взрослой аудитории «Кем я хочу стать?». Странноватым казалось, правда, что тете Аиде и дяде Гордону передачи не так интересны, как ему, – вечером его часто оставляли перед телевизором одного. Гордон, пробормотав извинения, удалялся в свою таинственную вонючую каморку, а Аида зачастую к нему присоединялась. Пропахшая тем же формальдегидом, она возвращалась к тому времени, когда Фрэнку полагалось ложиться спать, и провожала его в спальню. Фрэнк решил, что Аида помогает Гордону работать.

Но один раз в неделю вечером Аида надевала шляпу и шла в Женский институт. И как-то раз Гордон оставил Фрэнка одного, видимо увлекшись работой и забыв о нем. Фрэнк отправился спать сам.

На следующей неделе, когда Аида надела шляпу и оставила Фрэнка смотреть «Кем я хочу стать?», произошло то же самое. На этот раз, досидев до заставки с гончарным колесом, Фрэнк поднялся из кресла и медленно зашагал в заднюю часть дома.

Дверь в мастерскую Гордона была лишь едва приоткрыта, и Фрэнку почти ничего не было видно. Он тихонько заглянул одним глазом в щелку и увидел большой палец ноги.

Это был очень большой большой палец. К нему была привязана бирка. Такие прицепляют – и такой же веревкой – к посылкам на почте. На бирке было что-то написано, но слов Фрэнк не разобрал.

В глубине помещения что-то мурлыкал себе под нос Гордон. Так напевать мог человек, получающий от работы удовольствие или, вернее, полностью поглощенный ею – без мелодии, но время от времени повышая голос, видимо, не в силах сдержать прорывающийся восторг. Фрэнк придвинулся ближе, уперся в дверь носом, и она слегка подалась. Он застыл на месте. Гордон продолжал мурлыкать, и Фрэнк с облегчением вздохнул, правда так и не получив никаких преимуществ: дверь тут же отъехала на место.

Фрэнк снова устремил взгляд сквозь дверную щель. Вдруг дверь резко распахнулась, и над ним навис, лицом к лицу, Гордон.

– Э-э-э-э-э-х ты, негодник! Маленький негодяй! Шпионишь за мной! Э-э-э-э-э!

Фрэнк замер сам не свой. Глаза Гордона непривычно блестели. Видимо, он приятно проводил здесь время.

– Ну, заходи уж, заходи, негодник. Вот так. Посмотришь заодно, что тут у меня есть. Пугаться нечего, сынок. Давай садись на тетин стульчик, иди, сынок, присаживайся. Это тетино место, но она будет не против. Я-то знаю, какие у парня вопросы могут быть, и лучше тебе дядя Гордон все расскажет, чем болван какой-нибудь с улицы, м-м-м-м-м-м? М-м-м-м-м-м?

Фрэнк скользнул задом на указанный ему табурет тети Аиды, не в силах оторвать взгляд от того, частью чего оказался большой палец, увиденный им в щель. Это была крупная женщина, голая, с шишковатой, пятнистой серой кожей, цвета шампиньонов, лежавшая навзничь на столе, покрытом белой кафельной плиткой. С трех сторон она была обложена профессиональными инструментами Гордона. Перед Фрэнком, как на ладони, распростерлась обмякшая мертвая плоть женщины со свисающими холмиками грудей и спутавшейся темной порослью на лобке, которая почему-то напомнила ему о ежевике, крапиве и красавке, которыми зарос дощатый мостик через ручей на ферме у Тома. Гордон снова взялся за работу.

– Э-э-э-э-э-э-э-э, ну вот, перед тем как я тебя застукал, я прилаживал этой даме ее драгоценности. Глянь-ка, сынок: кольца золотые, да с камешками.

Чтобы Фрэнк мог рассмотреть получше, Гордон поднял распухшую левую руку покойницы, а потом очень бережно снова положил ее на стол.

– Видишь ли, есть подонки, которые не прочь этим поживиться, пока гроб не заколотят. Есть такие. Вот я и готовлю им сюрпризик. Я их приклею, сынок. Вот как. Пускай попробуют снимут. Сначала наклею, потом накачаю в пальцы немножко жидкости. Чтоб распухли. На небо она эти хреновины, конечно, не заберет. Но таково пожелание родных, сынок. Близкие так хотят. А раз хотят, пусть этим сволочам из крематория ничего не достанется. Правильно? А?

– Правильно.

– Чуть-чуть клея. Хорошо схватывает. Я веки им же приклеиваю, чтоб не открывались. Иначе – откроются. Можно, конечно, подшить, да зачем? Ну вот, готово. Хочешь стаканчик лимонаду, а, Фрэнки?

– Не хочу.

– Да? Ну тогда молочка? Выпьешь стаканчик, сынок?

– Нет, спасибо.

– Ну, как знаешь. Ну вот, она у нас уже посимпатичнее, теперь надо кольца записать, понимаешь? Для родственников. А теперь закрываем рот – тоже дело важное. Тут тетя Аида всегда мне помогает, потому как здесь, сынок, легко напортачить. Дашь слабину – видок будет страшноватый. – Гордон повернулся к Фрэнку и скорчил жуткую рожу, закрыв глаза и раскрыв рот, так что челюсть у него отвисла. – А если плотно закрыть, кожа под носом будет топорщиться и верхняя губа скривится – будет на родню волком глядеть. Оно, конечно, пускай смотрит, какая нам разница, да только будет прощание, панихида, понимаешь, сынок, ради этого-то я и работаю, готовлю ее к прощанию. Короче, сейчас растяну ей немного губу скальпелем, и все, готово. Когда рот на мази будет, скажешь, как оно смотрится.

– А она кто?

– А? Что? – Гордон, похоже, испугался. Рука со скальпелем опустилась. – Да никто она, сынок. Никто. Была кем-то, а теперь никто. Кем бы она ни была, теперь это не она. Она перестала быть собой несколько часов назад, Фрэнки. Хочу, чтоб ты это знал. Если после нашей жизни что-то есть, она уже давно там. А нету – все равно она не с нами. А это только ее оболочка. Самой ее тут уже нет, понимаешь?