Записки из арабской тюрьмы - Дмитрий Правдин

Нет у меня адвоката, откуда ему взяться, если денег нет! Тут Олигарх подошел, успокоил, мол, у него на начало мая суд назначен, адвокаты обещали, что добьются освобождения, в крайнем случае — под залог выпустят. Только в силу особой важности процесса сам президент контролирует, судить его будут в столице. Если там отпустят, то вернется в Сусс и наймет мне адвоката. Я сказал, мне отдавать-то нечем будет, он только усмехнулся, какие деньги? Мы ж с тобой полгода из одной тарелки баланду хлебали.

Но весна и правда вскружила голову, а вдруг Олигарха не отпустят, и что тогда? В общем, я задумал побег. Из тюрьмы бежать невозможно, нужно бежать из прокуратуры. Когда повезут на суд, то держать будут в подвале, там два дубака, один выводит арестованных, другой сидит возле двери. Бдительности, как я заметил, — ноль. Тот, что возле двери, постоянно спит, вытянув ноги в коридор. Я даже видел, как приходили люди с улицы и за взятку в несколько динар передавали своим близким, томящимся взаперти, сигареты и воду.

Выхода из подвала два, один в здание — другой на улицу, охраны нет. Если кто-то придет ко мне, вызовет передать сигареты, «вырубаем» охранника — и на улицу, там теряемся в толпе. Ночью на лодку — и до ближайшего итальянского острова Ламбрадуза 10 часов ходу.

Я посвятил в свой план Авери и Титти, он каждую неделю навещал меня и сообщил, что в начале мая, возможно, выйдет на свободу. План им мой понравился и в двух словах сводился к следующему. Когда меня привезут в подвал, то люди Авери глушат охранника и выводят из здания, у них есть машины, на последней уезжаем на одну из конспиративных квартир или домов. Естественно, меня начинают искать, все перекрыто, нужно несколько дней отсидеться. Как все утихнет, Титти вывозит меня в Италию. Лодку с мотором и бензин он берет на себя. Единственное, нужно точно узнать, когда состоится суд и передать информацию на волю. В крайнем случае, я пообещал опять закатить голодовку, чтоб ускорили процесс.

Я спросил у своих подельников, убегал ли кто из здания суда, они сказали, что такое и в голову никому не могло прийти. Делали попытки убежать из самой тюрьмы, из автозак при транспортировке, а вот так, чтоб из суда, никто пока не додумывался.

— Руси, а как это ты придумал сбежать из суда? — удивился моджахед.

— Да просто это самое слабое место в цепочке тюрьма — суд, — пояснил я. — Ни вам, ни полицаям пока не приходило в голову, что можно сбежать именно оттуда.

— Да, это только русскому могла такая идея прийти в голову, — вздохнул Авери. — Араб не додумался бы.

— Нет, дело не в том, араб, русский, — возразил я. — Просто, когда вас привозят в суд, вы всегда надеетесь, что вас отпустят. Вы же сами рассказывали мне, что приговор в зале суда не оглашают, его передают по факсу в тюрьму вечером.

— Да, да! Так оно и есть! — закивали в знак согласия Титти и Мохаммед.

— Поэтому бежать и наматывать себе дополнительный срок никто не хочет. Я, к вашему сведению, мог бы бежать еще в июне, там тогда такие козлы дежурили, один все время спал, другой по телефону разговаривал, не до зэков ему было. Если б я знал, что все вот так закончится, тогда бы и удрал.

— Но тогда ты не знал языка, не знал города, куда бы ты побежал? — возразил Авери.

— Ну, до пляжа как-нибудь добрался, а там либо лодку, надувной матрац стырил бы, на худой конец вплавь и вперед, на север. Я заметил, там вдалеке корабли все время курсировали разные, видимо, торговые пути там проходят.

— Да, — подтвердил Титти, — там торговые пути проходят, но далеко до них, не знаю, как вплавь-то добрался бы, на лодке тоже рискованно, там береговая охрана дежурит.

— Свободы захочешь, доберешься! — многозначительно произнес я.

Ладно, план утвердили, правда, жизнь внесла свои коррективы, хотя реально был готов его осуществить. Не знаю, может, после меня он кому-нибудь пригодился и помог бежать, но до этого даже самые матерые уголовники и хитрые полицаи верили в святость суда и им в голову не приходило, что оттуда можно удрать.

Не понимаю, там все время в подвальной каморке находится человек семьдесят, а то и больше. Охраняют их два ленивых дубака без оружия, снаружи охрана отсутствует! Вырваться из каморки, вырубить спящих охранников — это же плевое дело, затем подняться на 12 ступенек наверх (я даже посчитал потом специально), и все, впереди городская арабская улица, узкая, с многочисленными разветвлениями и полна народу.

У зэков робы нет, ходят в обычной гражданской одежде. Видимо, у них в крови сидит эта рабская покорность, с колониальных времен. А мне кажется, открой им дверь — скажи: бегите, половина не тронется с места.

Только мы утвердили план, как дня через два приехал Михал Михалыч, один, без Пупкина. После обмена рукопожатиями он перешел к делу.

— Я нашел вам адвоката и переводчика, ваша матушка готова оплатить их услуги, — начал он без предисловий.

— А какие расценки? И откуда у пенсионерки деньги? Она что, с шапкой по деревне пошла? — засыпал я помощника консула вопросами.

— Цен не знаю, это вы с ней сами будете разбираться после, я только нашел и позвонил ей. Она связалась с переводчицей. Процесс пошел! — радостно сообщил Михал Михалыч.

— Ну, и когда суд?

— Не знаю, решайте с адвокатом, он, кстати, опытный и уважаемый человек, думаю, вам поможет. Скоро вас посетит, как деньги ему переведут, сразу начнет заниматься вашим делом.

— Что мама говорит? Что о жене слышно? Как Наташины родственники, звонили?

— Насчет Натальиных родственников — не знаю, как в прошлом году позвонили, узнали, что от 20 лет вам светит, больше не интересовались. Жене вашей звонил, предложил помочь, она отказалась, пускай сам, говорит, выбирается, я его туда не посылала. Мама говорит, чтоб держался! Честно говоря, она очень часто звонит.

— Понятно, достает вас? Из-за мамы, поди, Пупкин злой такой?

Михал Михалыч дипломатично промолчал, выдержав паузу, перевел тему разговора.

— Вполне возможно, что ваши выводы насчет воздушной эмболии и не беспочвенны, но это сейчас пока неважно.

— А что важно?

— Важно вас из тюрьмы вытащить! А остальное потом. Поймите, это Тунис! Тут не так, как у нас!

— Да я уже давно это понял! А что насчет писем, мне сказали, что на русском нельзя писать.

— К сожалению, да, я проверил эту информацию, она подтвердилась. Пишите на английском.

— Но я не знаю английского!

— Ладно, потерпите, думаю, скоро вы выйдете на свободу, обвинения и в самом деле нелепые.

Поговорив еще минут 15, расстались как хорошие приятели, он пожал мне на прощанье руку, и я вернулся в камеру.

Буквально через три дня после визита Михал Михалыча ко мне пришли адвокат и переводчик. Адвокат сильно пожилой араб, невысокого роста с кустистыми, как у Брежнева, бровями и умными глазами. Переводчик, а вернее, переводчица — красивая женщина бальзаковского возраста оказалась соотечественницей. Двадцать лет назад вышла за однокурсника араба и укатила на его родину в Тунис, нарожала детей и уже ассимилировалась, свободно говорила на тунисском диалекте арабского языка и французском. Адвоката звали Мустафа, имя переводчицы — Ольга.