Дай лапу - Геннадий Абрамов

— Чей? Кто написал?

— Бертольд Брехт.

— Ясно, — сказал Кручинин. — Немец.

— Как известно, всё начинается с уложений, — помолчав, продолжал Изместьев. — С внутренней установки. С идеи. Без идеи ни отдельный человек, ни людское сообщество не существуют. В нашем с вами недавнем прошлом была коммунистическая идеология. Ужасная, страшная, насквозь лживая, человеконенавистническая, но она — была. Потом пришли шустрые мальчики, бывшие комсомольцы, и ее не стало. Теперь власть озабочена тем, чтобы придумать и внедрить что-нибудь новенькое, подходящее к случаю, ибо хорошо помнит, что когда есть идеология, управлять народонаселением, красть и воровать гораздо комфортнее, легче. И что они придумали, Виктор Петрович?

— По-моему, пока ничего.

— Ошибаетесь. По моим наблюдениям, кремлевским мальчикам приглянулась идеология нашизма.

— Бог с вами, Алексей Лукич.

— А вы присмотритесь… И убедитесь, что я прав.

— Нет такой идеологии, — жестко сказал Кручинин. — Откровенно говоря, я даже не понимаю, что это значит.

Изместьев огладил бороду. На губах его играла самодовольная улыбка.

— Теоретически — да. А на практике — есть… Нашизм, Виктор Петрович, как я его понимаю, это гремучая смесь… Молодые циники сами, конечно, идеологию выдумать не могут. Не по Сеньке шапка. Поэтому они отовсюду надергали понемногу, перемешали, и решили — сойдет. Немного патриотизма, православного догматизма, державности, обязательно ксенофобии, чуть-чуть социальной справедливости и псевдодемократической риторики — и блюдо готово! Вот вам и новая идеология. Прямо не провозглашенная, не объявленная, но уже действующая.

Кручинин подбросил шарик и покачал головой.

— «Меня окружали, — пробормотал он, — привычные вещи, но все их значения были зловещи».

— Простите, вы о чем?

— Так, — уклонился от ответа Кручинин. — Продолжайте, не обращайте внимания.

— И потом, не следует забывать, — увлеченно рассуждал Изместьев. — Структура власти у нас была и осталась пирамидальная. Пирамида изначально предполагает чрезмерную концентрацию власти. Подчеркиваю: чрезмерную. А всякая чрезмерность, как вы знаете, к добру не ведет. Вот вам простенький пример — для наглядности. Предположим, деньги. Нет денег — человек нищ, гол, слаб, и если душа его не знает высокой духовности, то мировоззренчески он чаще всего раб. Достаточно денег — у человека масса новых степеней свободы, он уверен, силен и знает, что достоинство свое сумеет защитить. Но вот у него много денег, чрезмерно много. И он снова раб. Раб своего капитала… Точно так же и с властью. Идея, во имя которой человек призван действовать, как бы отдаляется, отделяется от него. Теперь каждый сам по себе. Идея где-то там, в вышине, в теории, и парит, а он — сам по себе. У него теперь новая шкала ценностей. Происходит раздвоение, появляется двойная мораль, человек делается неискренним… Подарю вам еще одно выражение, Виктор Петрович, одно из самых моих любимых: «Если неискренний человек исповедует истинное учение, оно становится ложным». Китай. Пятый век… Вы меня слышите? Ложным. Истинное — ложным. То есть меняет знак. С плюса на минус.

— «Из-за облака сирена ножку выставила вниз, людоед у джентльмена неприличное отгрыз».

— Я утомил вас? Мне помолчать?

— Нет-нет, я слушаю. «Волки зайчика грызут».

Изместьев разочарованно взглянул на следователя. Однако, поправив шляпу и помолчав с минуту, решил закончить свою мысль.

— На наших глазах гибнут водоемы, исчезают традиции, уничтожаются памятники культуры — сухо сказал он. — И процесс разрушения, распада, естественно, впрямую затрагивает и обыкновенного человека. Нас с вами. Человек делается мелок, зол, завистлив, сварлив, придирчив. Он жонглирует шариками, вместо того чтобы слушать. Утратив связи с прошлым, становится бездуховен. Стремится «иметь», а не «быть». Сворачивает с пути вежества, как говаривали в старину. И вступает на дорогу подлога, обмана, изъятия и усечения. Это совершенно новый человек. Другой. Я называю его: человек, умноженный на минус единицу.

Изместьев сделал паузу, пытаясь уяснить для себя, какое впечатление слова его произвели на следователя. И добавил:

— Вот почему, Виктор Петрович, я живу в сторожке, в лесу… Не хочу в этом участвовать… Ходить в стаде. По кругу. По тому же кругу. Не хочу.

— Н-да, — протянул Кручинин. И подбросил шарик.

— Я вас чем-то расстроил?

— Озадачили вы меня, Алексей Лукич.

— А почему?

Кручинин резко развернулся к Изместьеву.

— «Потому что не в струю разговорчики в строю!»