Дай лапу - Геннадий Абрамов

— Извините, — сочувственно сказал Кручинин.

— Ничего… У вас служба.

— И вот после этого, — помолчав, продолжил Изместьев. — Кризис… разлад. Ссоры, упреки. Мы с женой не смогли простить друг друга. Видите ли, я считал, Игорьку нельзя идти в армию. Он слишком хрупкий, ранимый. Тонкий мальчик. Начитанный, хотя последнее время стал отдавать предпочтение компьютеру, Интернету… Я готов был на всё, чтобы не отдать его в армейское рабство. Готов был всё продать, дать любую взятку. Вплоть до эмиграции. А жена, увы… Она так не считала. Была уверена, что сыну это даже полезно, пройдет там суровую школу, приобретет необходимые мужские качества. В общем, вся эта дамская чушь… Понимаете, несчастье нас не сплотило, а отдалило друг от друга… Как будто всё выжгло внутри. Как будто ничего не осталось — ни понимания, ни любви, ни обязательств, ни долга. Раздражение и обиды. И злая память.

— Понятно, — вздохнул Кручинин. — И вы ушли.

— Да.

— Так и живете в сторожке?

— Да… Вы не поверите, но у меня нет повода быть недовольным. Надеюсь, как и у местного начальства — быть недовольным мною… Все-таки полторы ставки… И напарника устраивает. Рядом с лагерем у министерства небольшой дачный поселок, за которым я тоже присматриваю… Комната и веранда. До глубокой осени. Признаюсь, я очень рад.

— И все время Один?

— К великому удовольствию.

— Совсем не скучаете по городу? По удобствам? По друзьям?

— Откровенно?… Нет. Я привез с собой книги. У меня отличная фонотека. Приемник, магнитофон.

— Значит, отшельник.

— Если угодно.

Кручинин отщипнул листочек с куста и после продолжительной паузы вернулся к расспросам:

— Насколько мне известно, вы проживали здесь не один.

— Что вы имеете в виду?

— У вас был друг.

— А, — догадался Изместьев, — вот вы о чем… Собака. Да-да, вы правы… Цыпа. Цыпочка моя… Я взял ее с собой… Простите. Мне тяжело об этом говорить… Ужасная потеря. Просто ужасная… Вы, конечно, вправе думать всё что угодно, но самые большие трудности у меня сейчас оттого, что ее нет рядом… И вряд ли кто-нибудь сможет меня понять. Только тот, кто сам испытал нечто подобное.

— Сильную привязанность, вы хотите сказать?

— Нет, Виктор Петрович. Любовь.

Кручинин подбросил шарик.

— «Неприятно в океане почему-либо тонуть. Рыбки плавают в кармане, впереди неясен путь…» И все-таки вам придется рассказать, Алексей Лукич. Я вас намеренно не торопил.

— Да-да. Понимаю… Вам нельзя… Я умолчал, потому что, — Изместьев поднял голову и огладил рукой бороду, как будто что-то ему мешало говорить, — потому что… Сначала сын… Теперь вот она… Чем-то я прогневил небо… А потом, Виктор Петрович, это не приблизит вас к разгадке… Дело, в общем, у вас очень простое. И, вместе с тем, сложное. Поверьте, я всей душой вам сочувствую, — Изместьев слегка наклонил голову и искоса взглянул на Кручинина. — Мне кажется, что вы, несмотря на любовь к сомнительной поэзии, человек порядочный. Честный.

Кручинин пропустил это замечание мимо ушей.

— «В его органах кондрашка, а в головке тарарам…» Если помните, Алексей Лукич, мы с вами встретились на опушке. Там еще приметное дерево. Клен. У него ветви странно переплелись.

— Вы заметили? — оживился Изместьев. — О, это удивительное дерево… Я прежде считал, что столь круто менять направление жизни только люди в состоянии. Оказалось, что и дерево тоже. Удивительно. Какой излом! Невольно начинаешь думать, что и растения обладают чем-то — если не разумом, то… свободной волей, что ли, во всяком случае, рефлекс цели у них, несомненно, присутствует. Что-то вроде интуитивного знания. Что-то врожденное. Сакральное. Какой-то принцип целесообразности.

— Мандибулы и педипальпы, — недовольно пробормотал Кручинин. — Я правильно понял? Под деревом похоронен ваш пес?

Изместьев кивнул.

— Да, Виктор Петрович. Моя собака.

— По кличке Цыпа?

— Полное имя Принципиалка.

— Неопределенной породы?

— Отчего же неопределенной? Лабрадор.

— Рослая? Злая?

— Нет-нет, что вы. В холке сантиметров сорок-сорок пять. Умница редкая. Безобидное существо. Веселая. И очень принципиальная. Ей шел седьмой год… Да, верно. В ноябре бы исполнилось семь. Цветущий возраст.

— Алексей Лукич, — прервал Кручинин. — Я примерно догадываюсь, как она погибла.

Изместьев поднял руку и заученным жестом потеребил отструек бороды.

— Знаю, — вздохнул он.

— «И блоха мадам Петрова, что сидит к тебе анфас, умереть она готова, и умрет она сейчас…»

Сторож неприязненно взглянул на следователя. И отвернулся.

— Мы гуляли… Она всегда со мной на прогулке. Обходили озеро… Можете сколько угодно иронизировать, но лучшей собеседницы, чем моя собака, я не знаю… Цыпа забегала вперед или немного отставала. Но — всё время на виду… На незримом поводке. Она прекрасно меня чувствовала, всегда, в любой обстановке, даже на расстоянии… И тут они нас окликнули…

Один из парней был взвинчен, наступал. Я хотел поскорее уйти, но Цыпа… Цыпа залаяла, зарычала.

«Заткни собаку! — крикнул тот, кто хотел затеять драку. — Прибью. Хочешь? Повешу булыжник на шею и зашвырну!»

«Цыпа! — приказал я. — Не подходи! Убегай! Уходи! Беги домой! Домой!»

Но она оскалилась, залаяла еще громче и стала бросаться на них, угрожать. Рывком бросится — и отпрянет. Шерсть на спине ее вздыбилась. Такой свирепой я ее прежде не видел. Она не слушалась меня. Я приказывал ей, просил, умолял. Не помогало. Она, как и я, чувствовала, что нам угрожает опасность. Но ее это не останавливало. Она защищала хозяина.

Другой парень сгреб разъяренного приятеля, стиснул и крикнул: «Иди, батя! Скорее! Иди и не оборачивайся!»

Но тот вывернулся, схватил березовый кол и ударил… Он перебил ей хребет.

Цыпа взвизгнула, заскулила, лапы ее подкосились, она рухнула на бок. Из пасти хлынула кровь. Я бросился к ней. Поднял Цыпу на руки и понес. Почти бежал. Я был весь мокрый от страха. Не за себя — за ее жизнь. Но спасти Цыпу, Виктор Петрович… не смог… Увы, она скончалась у меня на руках…

— Что-то не сходится, Алексей Лукич, — заметил Кручинин. — Хотелось бы вам поверить, но… всё как-то неубедительно. Вы говорите, они убили вашу собаку. Допустим. А дальше? Что было дальше? Они испугались и убежали?

— Не помню, — медленно произнес Изместьев.

— Как вы объясните, что их нашли мертвыми на том же самом месте?

— Вернулись, вероятно.

— Зачем?

— Ну… что-то забыли.