Розы на руинах - Вирджиния Клео Эндрюс

– Джулиан! – страстно закричала она. – Если ты сейчас слышишь нас, значит ты видишь дутую надменность своего четырнадцатилетнего сына. Сегодня я вступаю с тобой в заговор. Перед тем как я умру, я увижу твоего сына знаменитейшим танцором мира. Я сделаю из него то, чем стал бы ты, если бы не твои увлечения машинами и женщинами, не говоря уже о других пороках. Ты будешь жить в своем сыне, Джулиан, и продолжать танцевать в нем!

Я глядел на нее во все глаза, а она в изнеможении упала в кресло, вытянув вперед мускулистые балетные ноги.

– Надо же было Кэтрин сделать такую глупость – выйти замуж за человека много старше ее. Где тогда был ее хваленый ум? А о чем думал он? Хотя, сказать по правде, годы назад он, наверное, был хорош собой и уж во всяком случае привлекателен, но ведь можно было предположить, что он будет стар и дряхл еще до того, как она достигнет своей женской зрелости! Нет, выходить замуж надо за человека, более близкого тебе по возрасту.

Я стоял перед ней потрясенный, дрожащий, растерянный, но в моем темном сознании стали понемногу, неохотно приоткрываться какие-то закрытые, потайные двери. «Нет-нет, – говорил я сам себе, – успокойся и ничем не выдавай своего волнения. Не давай мадам новый повод для попрания мамы». Ее черные горячие глаза приковали меня к месту, и я был не в силах двинуться, хотя больше всего мне хотелось убежать, убежать куда глаза глядят.

– Почему ты дрожишь? – спросила она. – Почему ты такой странный?

– Я странный?

– Не отвечай вопросом на вопрос, – отрывисто приказала она. – Расскажи мне все, что знаешь о своем приемном отце Поле; что он делает, как чувствует себя. Он на двадцать пять лет старше твоей матери, а ей сейчас тридцать семь. Значит, ему шестьдесят два?

Я наконец проглотил комок, застрявший у меня в горле.

– Шестьдесят два – это не так уж много, – не своим голосом проговорил я.

Должна бы вроде знать об этом сама, подумал я в то же время, ведь ей-то уже за семьдесят.

– Для мужчины это много, а для женщины жизнь в этом возрасте только начинается.

– Это жестоко, – сказал я, начиная вновь ее ненавидеть.

– Жизнь вообще жестока, Джори, очень жестока. Надо брать у жизни все, что можешь, пока ты молод, а если ты будешь ждать лучших времен, то можешь прождать напрасно. Я все время твердила это Джулиану, я уговаривала его забыть Кэтрин и жить своей жизнью, но он отказывался поверить, что молодая женщина может предпочесть ему, такому красивому и чувственному, старого человека; и вот теперь он в могиле, как ты только что сказал. А доктор Пол Шеффилд полновластно распоряжается всем, что по праву принадлежало моему сыну, твоему отцу.

Я плакал невидимыми слезами. Нет, не слезами обиды и неверия. Я плакал оттого, что мама солгала. Или вправду она ничего не открыла мадам и та думает, что доктор Пол до сих пор жив? Почему она сделала это? Почему женитьба на маме младшего брата Пола должна быть тайной?

– Ты выглядишь нездоровым, Джори. Что с тобой?

– Со мной все в порядке, мадам.

– Не лги мне, Джори. Я чувствую ложь за милю. У меня чутье на ложь. Почему же, скажи мне, Пол Шеффилд никогда не сопровождает свою семью даже в город по соседству? Почему твоя мать всегда появляется только в обществе этого своего брата, Кристофера?

Мое сердце бешено колотилось. Рубашка промокла от пота и прилипла к телу.

– Мадам, разве вы не знали младшего брата дяди Пола?

– Младшего брата? Что такое ты говоришь? – Она подвинулась вперед и пристально поглядела мне в глаза. – Никогда не видела никакого брата, даже в тот ужасный период, когда первая жена Пола утопила их сына. Эта история была во всех газетах, но ни о каком брате не упоминалось. У Пола Шеффилда была сестра, но никакого брата, младшего или старшего.

Я почувствовал головокружение, меня затошнило. Я был готов кричать, бежать куда-то, совершать дикие поступки, все, что угодно, лишь бы забыть этот кошмар. Я понял Барта. Я впервые почувствовал его боль и его растерянность. Земля разверзлась у меня под ногами. Одно движение – и все рухнет.

Через мой воспаленный мозг проносились годы, годы и годы их разницы в возрасте, но ведь папа был не настолько старше мамы, всего только на два года и несколько месяцев. Она родилась в апреле, а он – в ноябре. Они были так похожи; они так понимали друг друга, что могли разговаривать без слов, только взглядами.

Мадам неожиданно притихла, сидела холодная, непримиримая, готовая к атаке – на меня или на маму? Глубокие морщины залегли вокруг ее сузившихся глаз, вокруг поджатых губ. Она пожевала губами и извлекла откуда-то из внутреннего кармана пачку сигарет.

– Так-так, – сказала она задумчиво, по всей видимости себе самой, забыв о моем присутствии, – а что сказала мне Кэтрин в оправдание отсутствия Пола в последний раз? Она сказала… что долгая дорога вредно отразится на его больном сердце… поэтому с ней приехал Крис… А Пола она оставила на попечении сиделки… Я еще подумала, как странно, что она оставляет мужа в таком состоянии, когда ему нужна сиделка, и путешествует в компании Криса. – Она бессознательно закусила нижнюю губу. – А прошлым летом… не приехали, потому что Барт ненавидит проклятые могилы и проклятых старых дам – меня в особенности, я полагаю. Испорченный ребенок. Этим летом они снова не приехали, потому что Барт засадил ржавый гвоздь в свою ногу и умирал от заражения крови или что-то в этом роде. Этот гнусный мальчишка не заслуживает, чтобы с ним так носились, это для нее лишь уловка, удобная отговорка, которая всегда выручала после смерти моего сына. У Пола болезнь сердца, из года в год все болезнь сердца, и никогда ничего так и не случилось с его сердцем. Но каждое лето она приводит мне одни и те же стершиеся от времени оправдания. Пол не может приехать, потому что у него больное сердце, но вот Крис, тот всегда может приехать, есть у него сердце или нет.

Она прервала свой поток размышлений, потому что я наконец сдвинулся с места. Я отчаянно пытался принять беззаботный вид, но никогда еще я не испытывал такого страха: по ее дьявольским глазкам я видел, что она знает какую-то ужасную тайну.

Внезапно она с необыкновенной энергией вскочила с места:

– Одевайся. Я еду с тобой, и у нас с твоей матерью будет серьезный разговор.