Человек воды - Джон Ирвинг

И снова ее лицо запрокинулось вверх в, пространстве лестничного колодца, и он плотно сжал коленями полотенце.

— Простите меня, — сказал он ей. — Я не хотел, чтобы вы пришли. — Уголки ее рта опустились вниз, вокруг глаз внезапно образовались гусиные лапки; теперь она выглядела на все тридцать с хвостиком, если не сорок. Однако она продолжала подниматься.

Трампер замер, как застывшая статуя, а она остановилась на ступеньку ниже него, тяжело дыша и обдавая его запахом духов; холод от входной двери продолжал поступать, нежно подкрасив ее лицо румянцем.

— Я знаю, — сказала она. — Вы всего лишь хотели узнать у меня время.

— Нет, — возразил он. — Я узнал вас. Я постучал в окно, чтобы сказать вам «Привет».

— Привет, — откликнулась она. Теперь ее дыхание стало еще более прерывистым, и она, опираясь на перила, состарилась прямо у него на глазах — «специально затем, чтобы я почувствовал себя свиньей».

— Мне очень жаль, — извинился Богус. — У меня нет ничего, что я мог бы дать вам.

Она пристально посмотрела на его полотенце. Затем дотронулась до уголка рта. Она и вправду была красивой. В центральном районе они часто бывают красивыми, вовсе не похожими на шлюх, более элегантными. У нее хорошее пальто, волосы чистые и просто уложенные, красивая фигура.

— Правда, я бы хотел, — пробормотал Богус.

Она снова внимательно посмотрела на его полотенце и сказала, чересчур ласково, насмешливо подражая заботливой мамаше:

— Наденьте что-нибудь. Вы что, хотите простудиться?

Затем она ушла. Он следил за ее красивой рукой все три пролета вниз, потом побрел назад к своей пишущей машинке; он был настроен почти лирически, собираясь отстучать какое-нибудь предложение о жалости к самому себе, когда очередное рычание биде внизу и скребок в дверь фрау Таши прервали его.

— Пожалуйста, больше не печатайте, — потребовала она. — Люди пытаются заснуть.

Люди пытаются совокупиться, имела она в виду. Его стук сбивает их с ритма или тревожит совесть. Но он больше не прикоснулся к этим чудным иностранным клавишам. Глядя вниз на Шпигелыит-рассе, он заметил проститутку, которую дважды ввел в заблуждение: они шли рука об руку с другой проституткой, направляясь выпить кофе. Он размышлял, как обойдется с ними время: сначала, молодые и игривые, они прогуливаются вдоль Кер-тнерштрассе и Грабен, затем передвигаются все дальше к окраине, район за районом, год за годом, мимо парка развлечений Пратера и до грязного Дуная, уродуемые заводскими рабочими и студентами политехнического института за половину прежней цены. Но это, по крайней мере, так же справедливо, как все в этом мире, может, даже справедливее, потому что район, с которым они прощаются, не обязательно желает им неизбежного падения, к тому же в реальной жизни не всегда можно выбрать место для начала.

Из окна Богус наблюдал за окольцованной женщиной в муфте — снова высвободившей руку в разговоре с другой проституткой; ее рука высунулась на холод что-то смахнуть со щеки подруги. Пятнышко грязи? Ставшую льдинкой слезу? След поцелуя, оставленный ее последним приятелем?

Богус с завистью смотрел на это случайное, истинное выражение любви.

Он забрался в постель и лежал там неподвижно, пока не почувствовал, что нагрел место. Услыхав шум воды в биде, он тоскливо подумал, что не сможет заснуть под эту одинокую музыку. Нагишом попрыгав вокруг комнаты, он взял магнитофон с подоконника и снова шмыгнул в постель. Порывшись в коробке с пленками, он отыскал нужную, включил в розетку наушники и прижал их к груди, согревая.

— Ну, Бигги, давай, — прошептал он.

«ПЕРЕМОТКА».

«ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ»…