Декоратор. Книга вещности - Тургрим Эгген

— Да? Вот как? Мне жаль это говорить, но с этой частью у меня на данном этапе нет никакого контакта.

— На данном этапе, возможно, нет, но я знаю, что ты меня полюбишь. Во всяком случае, я не побоюсь сказать: я тебя люблю. Разве это ничего не значит?

— Это серьёзные слова, Сигбьёрн, очень серьёзные. Это безусловно что-то значит, но я не уверена, что ты понимаешь значение слов, которыми бросаешься. Если начистоту, мне непонятно, что это тебя так заклинило. Мы почти не общались. Ты меня едва знаешь. Если б знал, был бы поосторожнее с такими словами. И я не могу взять в толк, что ты во мне нашёл или думаешь, что нашёл. Просто крыша едет. Будь ты психом, мы бы так с тобой не разговаривали. — Она прыскает. — Может, ты и псих, конечно, но производишь впечатление, в первую очередь, преуспевающего человека, который имеет все основания быть довольным собой и своей работой и живёт с приятной особой. На что я тебе сдалась? Я не яппи, у меня поганая работа, в личной жизни караул, да ещё меня смотри как разнесло. Видел, как я жру твой шоколад? Я просто свинья.

— Любовь не имеет отношения к весу, — отвечаю я.

— Не имеет, ты прав, —улыбается она. — Опять ты мне льстишь. Не думай, мне нелегко отвергать твою, как ты выражаешься, любовь.

— Вот и не отвергай.

— Знаешь, твоя настырность ставит меня в тупик. Это просто уму непостижимо. Если ты думаешь, что она производит приятное впечатление, ты ошибаешься. Запомни на будущее.

— Я буду менее настойчив, но ты должна больше меня любить.

— О нет! Лучше оставим всё как есть. С какой стороны я не подъеду, всё не так. Пожалуй, лучше мне уйти. Спасибо за угощение.

— Не уходи! — вскидываюсь я. — Пожалуйста.

Она уже поднялась, но останавливается, увидев мои слёзы. Они ненаигранные, настоящие. Я не умею плакать по заказу, сколько бы ни дулся.

— Ой-ёй-ёй, только не плачь. Ну постарайся. Я не хотела сделать тебе больно, — говорит она.

Проблема в том, что чем отчаяннее человек старается не заплакать, тем быстрее он заливается слезами. Плотину прорывает. Я бешусь, что не могу уняться, и от злости рыдаю пуще прежнего. Это так стыдно, что я готов провалиться сквозь землю, и мне опять есть о чём плакать, и слёзы льются и льются.

— Я не ухожу, просто принесу кое-что, — говорит Сильвия и скрывается в ванной. Я пробую взять себя в руки, но одного желания мало.

— Ну и красотища! — она возвращается с бумажной салфеткой. —Твоя работа?

Я киваю. Она присаживается на подлокотник и промакивает мне салфеткой глаза и щёки.

— Человеку, который может сделать такую ванную, совсем незачем плакать. Повезло ей, Катрине в смысле. Такая роскошь. Пожалуй, я иногда буду приходить к вам мыться... вот чёрт, опять глупость сморозила.

— Всегда пожалуйста, — говорю я.

— Так, ладно. Сейчас я мыться не буду и домой пока не пойду. Может, ты сваришь ещё по кружечке айриш кофе? Посидим, поговорим о чём-нибудь другом. Я с удовольствием послушаю о тебе. Лады?

Я киваю. Поднимаюсь и выскальзываю из гостиной. Потоп иссяк, хотя я продолжаю шморгать носом. Если так подумать, я двадцать лет, наверно, не плакал на глазах у женщины. С того раза, когда моя мать... при мысли о матери настроение опять падает.

Когда я возвращаюсь, неся два кофе, причём её гораздо слаще моего (от первого меня замутило, поэтому сливок себе я тоже убавил), выясняется, что она улеглась на диване. А коробку с конфетами для удобства поставила себе на живот.

— В нём всё-таки можно неплохо устроиться, надо только знать как, — заявляет она, болтая свешенными через подлокотник ногами.

— Коллекционная вещь, — говорю я.

— А что здесь у тебя неколлекционного? Одна я — некондиция, — отвечает она и берёт очередную конфетку. Коробка почти пуста.

— Я тебя люблю, — говорю я, как бы в утешение.

— Это я уже слышала. Теперь давай послушаем о тебе.

— Тут нечего рассказывать.

— Не может быть. Во-первых, редко когда мужчину так занимают вопросы эстетики. Я думаю, что по большей части ничего в ней не поняла, но впечатление сильное. Поверь мне, большинство виденных мной особей мужского пола — раздолбай, которым до лампочки, что вокруг них творится, было бы пиво в холодильнике и футбол по телику. Ты не такой. Небось ты и футбол не смотришь?

— Если удаётся отвертеться.

— Фантастика. Значит, нас таких двое. А почему?

— Я не вижу в футболе ничего интересного.

— Нет-нет. Почему ты всем этим заинтересовался? Формой, цветом, материалами? Ты собирался быть архитектором?

— Ну я и есть архитектор своего рода, — говорю я и замечаю, что от разговоров на посторонние темы мне делается легче. — Я не возвожу строения, но довожу их до ума. На мой взгляд, одинаково важно, как здание смотрится снаружи и внутри.

— Согласна. Но во все времена мужчины строили дома, а женщины украшали их, разве нет?

— Не совсем. Великие архитекторы, особенно в двадцатом столетии, часто сами создают мебель для своих домов. По большей части они мечтают заниматься и тем и другим одновременно.

— О'кей, но ты обставляешь дома, построенные другими?

— Да. Посмотрела бы ты на дом, который я делаю сейчас! Вилла в стиле классического функционализма, потрясающий дом, про который много лет не вспоминали. И вот я пытаюсь осовременить то, что вложил в проект архитектор, переосмыслить дом в терминах современного изобразительного языка. Это не так далеко от собственно архитектуры, как ты полагаешь.

— Но главное для тебя — сделать красиво? Да?

Сильвия отхлёбывает из кружки, а когда поднимает лицо, на носу у неё сливки. Выглядит комично, но я делаю вид, будто ничего не заметил.

— Красиво? Конечно, всякое творчество такого рода стремится к красоте. Вопрос в том, что считать красивым. Обычно красивым называют то, что модно. Ты согласна?

— Согласна, —говорит она, оттирая сливки, — хотя я свой дом устраиваю, не оглядываясь на моду, да и для тебя она, похоже, немного значит. Ты, по-моему, из другого теста. То есть твоя квартира наверняка считается модной, но я думаю, что она стала такой независимо от моды. Я права?

— В целом да. Я стараюсь следовать собственному вкусу. Я думаю, что есть вещи красивые объективно. Ещё Иммануил Кант...

— Только не Кант! — перебивает она. — Я сдала историю философии и больше не хочу о нём слышать! Не дай бог! Но я хотела спросить о другом. Почему тебе хочется, чтоб было красиво?

— Почему? Я полагаю, человечество всегда стремится к гармонии, к тому, что своим совершенством пробуждает в нём желания, зовёт выйти за будничные пределы.

— Плевать мне на человечество! Повторяю вопрос: почему тебе хочется, чтобы было красиво?