Опус номер девять ля мажор. Часть 2. Жизнь как музыка и танец - Александр Семёнов

Во второй половине осени на всех навалились дела. Бывало так, что Оля с Андреем по три-четыре дня не встречали гостей, и даже Вася Городов, лучший Олин друг, всё чаще где-то пропадал. Один Слава заходил как прежде, но последние несколько раз – без Александры.

– Влюбилась, – объяснил он. – Сидит, понимаешь, дома и страдает.

– В кого? – спросила Оля.

– Да я откуда знаю. В какого-то хрена с бугра. Нет, чтобы делом заняться, гриф построгать.

– Не переживай, – утешила Оля, – скоро поймёт, что никого лучше тебя нет и не будет. Не сейчас, так завтра.

– Ха, я ещё сто раз подумаю, даже если поймёт. Двое чокнутых вместе – это перебор. Это, блин, не жизнь, а оперный театр. Хоть один должен быть нормальным.

– А как же мы?

– Ну, вы особенные, одни на миллион. Или, может, не такие уж чокнутые, только притворяетесь. Но, блин, притворяетесь талантливо.

В свободные минуты Оля занималась его будущим сайтом. Работа шла медленно: во-первых, оттого что знаний не хватало на что-то более серьёзное, чем страничка на локальном сервере. Когда обещала, думала, что всё будет гораздо проще. Отказываться не позволяла гордость. Оля восполняла пробелы на лету, отыскивая в сети решение новых и новых вопросов, которым не видно было края. Дело тормозилось ещё и потому, что Слава был непривередлив и заранее согласен со всеми Олиными идеями, а их рождалось много, порой друг с другом несовместимых. Изначально она задумала дизайн в стиле пышного елизаветинского барокко, но как-то попробовала сделать строгий классический вариант – и тоже вышло неплохо, а главное – без риска перестараться и впасть в дурной вкус. Сама выбрать не могла, и Слава тут был не помощник. Андрей стоял за барокко, но подчёркивал, что его голосу не надо придавать значения. Решили спросить Артёма, знатного архитектора, но он как назло уехал в командировку по городам Золотого Кольца.

Пропала Ксения, это было печальнее всего. Она приходила заниматься ещё дважды после той ночи с субботы на воскресенье, когда рассказала свой сон, – но что-то между ней и Олей надломилось. Не было ни разговоров после урока, ни песен, ни прежнего душевного тепла, и даже голос теперь звучал иначе, более отстранённо, что ли… Ксения превратилась в обыкновенную ученицу. «Расстроилась, бедняга, – думала Оля, – но что я могла сделать?… Сейчас бы ответила ещё мягче, но ведь и тогда не отказала. Сама хотела подумать… Да ладно, со временем успокоится, всё будет как раньше». Но накануне третьего занятия Ксения позвонила и сказала, что не может прийти. Бабушка лежит в больнице.

– А что с ней? – спросила Оля.

– Да вроде не страшно. Два дня жаловалась на сердце, аритмия была, я говорила: давай вызовем неотложку. Она: не надо, не надо… Но я всё-таки вызвала. Приехали и увезли.

– Может, помочь чем-нибудь?

– Да не надо, спасибо, Оль. Справлюсь. Больница здесь, на Авангардной, я через день хожу. Еду приносить бабушка запретила, там кормят. Я позвоню, как буду готова.

– Хорошо, я жду. Передай, пусть выздоравливает, – сказала Оля, решив, что позвонит сама, если Ксения не даст о себе знать в ближайшие две недели.

Главной радостью этих дней было то, что родители Андрея наконец оттаяли и теперь Оля с Андреем могли приезжать к ним вдвоём. В первый такой визит Андрей подошёл к маленькому роялю в гостиной, с ужасно хитрым видом раскрыл клавир оперы Мусоргского «Женитьба» и произнёс: