Портрет леди - Генри Джеймс

сорок; еще густые, аккуратно причесанные волосы уже начали седеть. У него была голова хорошей формы и тонкое, изысканное лицо с лишь с одним недостатком – оно выглядело слишком заостренным, и немалую роль в этом играла его бородка. Она была подстрижена на манер портретов шестнадцатого века и вместе с усами, закрученными кверху, придавала джентльмену вид иностранца и свидетельствовала о том, что он во всем искал смысл. Его пытливые умные глаза, выражавшие одновременно и мягкость, и уверенность, – глаза, которые могли принадлежать одновременно и мыслителю, и мечтателю, – убеждали вас, что его поиски продолжались только в разумных пределах, и в этих пределах он быстро находил то, что хотел. Национальность джентльмена определить было сложно. Он не имел особых признаков, которые обычно помогают ответить на этот вопрос. Если в его венах текла английская кровь, то к ней, очевидно, примешалось немного французской или итальянской – он относился к такому типу людей, про которого можно было сказать, что он сойдет за кого угодно. Легкий, сухощавый, c ленивой грацией в движениях, не слишком высокий, но и не маленький, он был одет так, чтобы другие видели – эта проблема не слишком его заботила.

– Ну, моя дорогая, что скажешь? – спросил джентльмен девушку. Он легко и свободно говорил на итальянском, но вы вряд ли приняли бы его за итальянца.

Девочка окинула картину внимательным взглядом.

– Очень красиво, папа. Ты сам это нарисовал?

– Да, дитя мое. А ты считаешь, что я на это не способен?

– Нет, папа, ты талантлив. Я тоже научилась рисовать.

Она повернулась и показала свое маленькое прекрасное личико, освещенное радостной улыбкой, что было обычным для него состоянием.

– Надо было привезти мне свои рисунки.

– Я привезла, и много – они в моем дорожном чемодане, – сказала девочка.

– Она рисует очень… очень старательно, – по-французски заметила старшая из монахинь.

– Я рад слышать это. Это вы учите ее?

– О нет, – ответила сестра и слегка покраснела. – Это не входит в мои обязанности. Я не даю уроков воспитанницам, а предоставляю такую возможность тем, кто компетентен. У нас отличный учитель рисования, мистер… мистер… Как же его имя? – спросила она у своей спутницы.

Та сверлила глазами ковер.

– У него немецкое имя, – отвечала она по-итальянски с таким выражением, словно имя требовало перевода.

– Да, – продолжала первая монахиня, – он немец и живет у нас уже много лет.

Девочка, которая не следила за беседой, подошла к двери, остановилась на пороге и стала смотреть в сад.

– А вы, сестра, француженка? – спросил джентльмен.

– Да, сэр, – тихо ответила женщина. – Я разговариваю с ученицами на родном языке – другого я не знаю. Но у нас есть сестры из других стран – англичанки, немки, ирландки. Все они говорят на своих родных языках.

Джентльмен улыбнулся.

– Уж не ирландка ли смотрела за моей дочерью? – усмехнулся он, но увидел, что собеседницы заподозрили в его словах какую-то шутку и не могут понять ее. – Я вижу, дело у вас поставлено отлично, – поспешно переменил он тему.

– О, да, это правда. У нас есть все, и все самое лучшее.

– У нас есть даже гимнастика, – осмелилась вставить сестра-итальянка. – Но не очень сложная.

– Надеюсь. Не вы ли ее преподаете?

Вопрос этот искренне развеселил сестер. Когда они отсмеялись, джентльмен взглянул на дочь и сказал, что она заметно повзрослела и выросла.

– Я думаю, она уже перестала расти. Она не будет высокой, – сказала француженка.

– Меня это не огорчает. Мне нравятся невысокие женщины, – честно заявил джентльмен. – Впрочем, я не вижу причины, по которой моя дочь должна быть невысокого роста.

Монахиня сдержанно пожала плечами, давая понять, что на подобный вопрос не существует ответа.

– У нее очень хорошее здоровье. Это самое главное.

– Да, она неплохо выглядит. – Отец взглянул на дочь: – Что тебя так заинтересовало в саду, дорогая?

– Тут так много цветов, – ответила девочка тихим голоском на таком же отменном французском, что и ее отец.

– Но не так уж много по-настоящему красивых. Но ты все равно можешь нарвать букеты для дам.

Девочка повернулась к отцу со счастливой улыбкой.

– Правда? – спросила она.

– Конечно, раз я говорю.

Девочка взглянула на старшую монахиню.

– Правда, можно, матушка?

– Слушайся своего папу, дитя мое, – ответила сестра и снова покраснела.

Получив разрешение, девочка бросилась через порог и исчезла в саду.

– Однако вы их не балуете, – заметил с улыбкой отец.

– Они всегда должны спрашивать позволения. Это наша система. Мы позволяем все, но воспитанницы должны попросить разрешения.

– О, я не критикую вашу систему. Не сомневаюсь, она очень хороша. Я и отправил к вам свою дочь, чтобы посмотреть, что из нее получится. Я верил в вас.

– У каждого должна быть вера, – назидательно ответила сестра, взирая на джентльмена сквозь свои очки.

– Так вознаграждена ли моя вера? Что вы вылепили из моей дочки?

Сестра потупила глаза.

– Добрую христианку, месье.

Джентльмен тоже потупил глаза, но, возможно, по другой причине.

– Это все? – произнес он.

Он смотрел на монахиню, ожидая ее ответа, что добрая христианка – это все, о чем можно желать.

Но, несмотря на всю свою простоту, она не была столь прямолинейна.

– Очаровательную юную леди, настоящую маленькую женщину. Дочь, присутствие которой рядом с вами будет дарить вам радость.

– Да, она очень мила, – согласился отец. – И прехорошенькая.

– Она – совершенство. У нее нет недостатков.

– У нее их не было и в детстве, и я рад, что она не приобрела их у вас.

– Мы ее очень любим, – с достоинством произнесла сестра в очках. – А что касается недостатков, как мы можем привить их девочке, если их нет у нас самих? Le couvent n’est pas comme le monde, monsieur[41]. Можно сказать, она – наше дитя. Мы воспитывали ее с малых лет.

– Из выпуска этого года мы больше всего будем скучать именно о ней, – почтительно пробормотала вторая сестра.

– О, да, мы будем долго вспоминать о ней, – сказала первая монахиня, – и ставить ее в пример новым воспитанницам.

Тут добрая сестра вдруг обнаружила, что очки ее затуманились; вторая же после некоторого замешательства достала носовой платок из какой-то неимоверно плотной ткани…

– Совсем не обязательно, что она вас покинет. Еще ничего не решено, – торопливо ответил отец девушки, но вовсе не для того, чтобы предупредить их слезы, – очевидно, это было его искренним желанием.

– Мы были бы просто счастливы узнать это. В пятнадцать лет ей очень рано покидать нас.

– О, – воскликнул джентльмен несколько более живо, чем он высказывался до сих пор, – не я хочу увезти ее. Я