Отчий сад - Мария Бушуева

— И он опять засмеялся. У Евгения было все хорошо: и свадьба вот-вот (оттого они и продали квартиру, чтобы у него была доплата на свою двухкомнатную), и заказы отличные (их частное производство осваивало выпуск маленьких самолетов), а вот сестра — это да, это полный мрак, с ее сновидениями и прочим. Но так-то она отличная, добрая, бескорыстная, сейчас таких девок днем с огнем не сыщешь, станет другая сестра продавать квартиру, чтобы помочь брату? Пожалуй, и внешне привлекательная: эти глаза такие глубокие… В общем, мы, мужики

— дураки, клюем всегда на яркую обертку, которая сама прыгает нам в лапы и ловко откусывает нам потом полголовы, а таких — не замечаем. Так вот он подумал привычно и грустно, решив, что именно здесь, в Куркино, закончится, не начавшись, личная жизнь его бедной одинокой сестры.

— Здесь красиво, — как-то беспомощно сказала она, видимо, пытаясь возразить его грустным мыслям.

— Нравится, так соглашайся, — сказал он уже устало.

— Тебе жить. Через неделю после переезда, который занял два месяца

— пока подбирали покупателя, пока искали квартиру ей, потом назначили сделку, потом ждали оформления документов, — Светлана пошла побродить по берегу Сходни.

Вступал в силу май, черемуха уже начинала цвести и потому стояла приятная прохлада. Расцветающей черемухе нужен легкий холодок, — вспомнилась строчка из стихов, которые она выписывала в юности в особые толстые тетрадки. Пейзаж выглядел таким нежным, точно все эти воздушные шары зазеленевших деревьев, на которых вот-вот, казалось, полетит и Земля, были только мгновенным выдохом природы, подобно гениальному стеклодуву придавшей всем очертаниям выдоха почти исчезающую, но застывшую тонкость. От речки поднималась едва заметная дымка, первые желтые цветы виднелись там и тут, а чуть поодаль, на словно подпрыгнувшем бережке, стояло одинокое деревце в зеленоватом бисере едва проклюнувшихся листьев — точно такое, только стеклянное, Светлана видела как-то на выставке.

Когда в ту далекую весну мальчика увезли, Светлана, до этого чувствовавшая себя защищенной и счастливой в своем милом тихом доме, перестала вдруг ощущать под ногами почву — она зависла в пустоте, как зависают, по рассказам очевидцев, НЛО, но в отличие от неопознанного, но маневренного объекта, способного на чудо-виражи и плавные посадки и взлеты, Светлана, подкинутая в не

беса страшным отчаянием, в любой миг могла внезапно обрушиться на Землю. Но ее удержали в ее заоблачном пространстве книги, как сейчас удерживали распускающуюся гроздь воздушных лиственных шаров невидимые корни.

Видимо, книги обладали непонятным свойством уменьшать силу гравитации — и Земля, пытавшаяся сначала то с жалостью, то с яростью притянуть к себе девочку — даже ценой ее травматического падения — отступила, оставаясь все эти годы на не далеком, но и не близком расстоянии… Светланина мать говорила об этом проще: «Дочь витает в небесах».

Светлана полюбила и выставки. Иногда, путешествуя от одной стеклянной витрины к другой, рассматривая то ювелирные изделия, то коллекцию старинных фотографий, Светлана поднимала на редких посетителей глаза — ей вдруг чудился синий взгляд мальчика. Но это оказывалось только душевным миражом. А другие молодые или не очень молодые мужчины, даже проявившие к ней интерес, оставались для нее только призраками и скользили с ледяной горки ее равнодушия в космическое небытие.

Но книги все-таки спасли ее — душа ее не упала и не разбилась о сухую каменистую почву — и Светлана, с бессознательной благодарностью литературе, выбрала библиотечный институт, а потом устроилась работать в небольшую библиотеку, тоже с трудом выжившую в эпоху хищнического накопления первичного капитала, как выражался, болтая с сестрой за ужином, ироничный Евгений, цитируя непопулярных ныне политических классиков…

Денег было мало, но отец и мать забрали к себе стариков-родителей, всех четверых — благо квартира в Жуковском была огромной, четырехкомнатной, с почти двадцатиметровой кухней, одну квартиру, родителей отца, с их согласия продали и отделили детей, решив, что в нынешнее время гораздо легче выжить в столице. Так Светлана и оказалась сначала на Большой Академической, а теперь вот на улице с названием поэтическим, хотя и затрепанным стихотворцами — Соловьиная роща.

Она смотрела на влажную дымку, на зеленый бисер листвы, на желтые капли цветов, на подпрыгнувший и застывший в полете симпатичный бережок — казалось, он сейчас улыбнется — такая в нем была человеческая осмысленность, смотрела и повторяла мысленно, вспоминая прозу Саши Соколова: это река, она называется Сходня, а это дерево, оно называется ветла…

— А это человек, — вдруг сказал голос у нее за спиной,

— по имени Дмитрий Ярославцев.

Она вздрогнула и оглянулась.

Развив в долгом одиночестве свою сверхчувствительность и телепатичность, она однако пугалась, когда вдруг встречала подобные свойства в ком-то другом.

Но лицо мужчины было приветливым, она даже подумала, что улыбка берега, которую она ждала, наверное, приняла форму улыбающихся губ этого незнакомого человека.

— Мы с вами живем в одном доме, — сказал он, проследив за ее взглядом — с его лица она перевела глаза на деревянный этюдник в его руках, — я занимаю мансарду. Знаете, чем вы сейчас удивили меня? Она на секунду прикрыла глаза — так ей легче удавалось увидеть чужие мысли — они представлялись в виде отчетливых порой, а порой нечетких образов. И сейчас она различила на экране зазеркальной стороны своего сознания словно проведенную в пространстве какую-то голубоватую черту, которая начала таять… Образ был непонятен.

— Не угадаю, — призналась она, — может быть. — Она немного смутилась. — Вам бы хотелось, чтобы черта, которая разделяет нас как людей совершенно незнакомых, исчезла? — она покраснела.

— Ну и это, конечно, — мягко сказал он, глядя на нее чуть прищурившись, — но и еще нечто. Видите ли, между аурой человека и пространством всегда есть почти неуловимая граница, которую можно заметить. А между вами и воздухом сейчас точно не было никакой границы — будто весь этот выдох природы был вашим собственным вы дохом: и дымка, и облака зелени — это ваша собственная аура, просто принявшая такую форму…

— Мне тоже сейчас казалось, что красота — именно дыхание, может быть, дыхание Бога.

— Побудьте здесь, если вы никуда не торопитесь, я постараюсь то, что сказал словами, выразить иначе… И он открыл этюдник.