Одесская сага. Ноев ковчег - Юлия Артюхович (Верба)

Она нахмурит свою разросшуюся к старости, но по-прежнему жгуче-черную монобровь и совиным немигающим взглядом уставится в старшего: – Was ist das für ein Geschäft? langweilig gestopft!^[7]

Абсолютно чистый немецкий обескуражил и пошатнул патруль. Немцы колебались, не зная, чему верить – то ли глазам и бумаге, то ли ушам.

А Гордеева начала вещать так, что слышно ее было и в соседних дворах.

Суть ее немецкой пламенной речи, щедро украшенной редкими и сложными ругательствами, сводился к тому что эта чернявая – моя невестка, я сама принимала ее в родах у матери. Она мало того что крещеная, но и отказалась вступать в компартию. Там у вас этого не написали? Так я вам сейчас расскажу. Эта дура замужем за моим сыном, истинным арийцем, инженером! И я сейчас перемеряю твой бараний череп и найду сто отличий от настоящего немца! А еще я (тут Фердинандовна перешла на русский) – найду и вырву своими руками все детородные органы той дряни, которая написала донос! А еще пойду в немецкую комендатуру и расскажу, как она, эта дрянь, партизанит и поливает грязью настоящих потомственных немцев, живущих в этом гадюшнике!

Старший патруль попытался вежливо перебить фрау Хорт и показать бумагу.

Но та снова перешла на язык Гейне:

– Подотрись этой бумагой! Как должно быть стыдно твоей маме, что ее сын – не воин, а дерьмо, которое ловит баб по дворам! Если ты, ублюдок, сейчас же не отпустишь мою невестку, завтра будешь гнить в окопе, а не бухать в Одессе! Уж поверь мне! А эту конченую оставьте мне – я пожилая женщина, я отдала ей своего сына, и мне нужно, чтобы за мной горшок выносили! Вон пошли!

Немец улыбнулся:

– Яволь, фрау Хелен. – И, наклонившись, шепнул ей: – Боже, как вы похожи на мою маму! Я как дома побывал!

Он прикладом легонько подтолкнул остолбеневшую Женю к Гордеевой.

– А…а? – Полицай обескураженно смотрел, как немцы отпускают списочную жертву.

Гордеева, внезапно резко для ее отекших, как колоды, ног подлетела к полицаю и оказалась в паре сантиметров от его лица.

– Ага! Так я и знала! – торжественно объявила она, уже по-русски, осмотрев его через прищуренные веки. Полицай покраснел.

– Я тебя узнала! Ты ж с Госпитальной! Из тринадцатого номера! Правда! В патрулях и летучих отрядах раньше с красными ходил! Только сопливый совсем был.

– Она сумасшедшая! – завопил полицай. – Идемте уже!

– Ну как же! Ты смотри – как триппером своим в моем кабинете трусить, так он на полусогнутых стоял и сопли на кулак наматывал, чтоб жена не узнала! А тут – сумасшедшая! Я тебе, милый, помню, в тридцать втором башку зашивала, которую тебе граждане недовольные раскроили. Шрам же остался?

Полицай побелел. А Фердинандовна упивалась триумфом:

– Старшим товарищам перевести?

Жертва феноменальной памяти Гордеевой судорожно затряс головой и направился к выходу под хохот немцев.

Женя стояла посреди двора в ступоре.

– Спасибо…

– На здоровье! – фыркнула Гордеева и поплелась враскачку к лестнице.

– И не таскайте мне это дерьмо пережаренное! У меня от него метеоризм!

– Что? – повела головой окончательно поплывшая Женя.

– Пердеж! Так понятно? Вот же ж тундра безграмотная! – хмыкнула Гордеева и продолжила восхождение на второй этаж.

Женька улыбнулась. А потом рванула через две ступеньки домой, захлопнула дверь детской и, запихнув в рот Вовкину подушку, исходила слезами и беззвучным криком, пока не выплакала, не выорала весь ужас. Через час она выйдет на коридор, затянется папиросой и осмотрит двор.

Кто? Кто написал донос?

Из соседней двери выскочит Нюся:

– Женечка, деточка, ты как?

– Не дождетесь, суки, – отрезала Женя. – Тебе моя хата понадобилась? Бога не боишься? А мужа моего?

– Женька, дура! Ты чего? Совсем мишигинер?! Да я с твоей матерью сорок лет душа в душу жила!

– Тварь, я тебя найду! – Женька облокотилась на перила своими костлявыми бедрами и проорала в сонный двор: – И тебе будет мало места в Одессе! Слышишь?!