Одесская сага. Ноев ковчег - Юлия Артюхович (Верба)

Анька пришла в себя. Увидела пятно на потолке в форме хачапури. Застонала.

– О, с возвращением! – Сухонькая старушка в медицинской шапочке смочила ей губы.

– Где я? – Анька пыталась сфокусировать взгляд. Хачапури на потолке расстекалось и медленно вращалось.

– А ты не помнишь? В Бек Къазы.

– Какой бег козы?

– Село наше. Деточка, а ты откуда?

Анька ухватилась рукой за кровать – та плыла и разворачивалась. И ходила волнами.

Все, что она помнила хорошо, – было судно. Ее эвакуировали в последний день с военными.

– Досиделась дура! – скажут ей в военкомате.

Аньку не хотели брать на фронт. С инвалидностью и занимаемой должностью ей полагалось или оставаться в подполье и вести агитационную работу, или проходить ускоренные курсы медсестер и отправляться в санчасть. Но самый очевидный и близкий ее работе вариант – это корреспондентом в военную газету. Учитывая риски, ответственного партийного работника и коммунистку все-таки эвакуировали. Аньку укачивало и мутило всю дорогу из Одессы до Крыма. А когда она сошла на берег, мутить не перестало. Дальше все было как в тумане. Озноб, высокая температура, марево перед глазами. Она еще не знала, что это тиф. Выныривая из этого удушливого сумеречного состояния, она твердила одно: – Мне надо в Джанкой.

Когда отключился ее беспокойный мозг, всплыл единственный адрес, куда она рвалась по-настоящему – село под Джанкоем, где жил Боренька.

Анька посмотрела вокруг осоловелым взглядом, несмотря на октябрь, подставила голову под холодную воду из колонки. Выдохнула. Пошла.

– Джанкой, – прошелестела она и протянула вещмешок с консервами. Ее подсадили в кузов полуторки. Там уже сидело с десяток пассажиров. Анька забилась в угол, за лавку, и моментально заснула. Провалилась в горячий туннель. Проснулась от взрыва и боли. На ней лежал толстый старый татарин. Из его рта струйкой стекала кровь. Анька, пыхтя, выбралась и, обходя разбросанные куски человеческого мяса и покореженного металла, пошла по тропинке вниз. Туда, где на горизонте блестела золотой тесьмой полоска моря.

Так и добрела до крошечного, богом забытого села.

– Джанкой далеко? – спросит Анька, очнувшись еще через пару часов.

– Да верст тридцать, – ответит старушка. – Ты оттуда?

Дарья Владимировна работала в местном фельдшерско-акушерском пункте последние двадцать лет. Ее и вызвали мальчишки, увидев сидящую под деревом у дороги тетку в крови. Кровь оказалась чужой, а у гражданки ничего при себе, кроме жара и вшей.

Анька медленно сядет на кровати и прошепчет:

– Бог любит Троицу, – и спросит погромче: – Я давно здесь?

– Две недели.

– А наши где сейчас?

– Молчи, деточка. Ушли наши. Немцы уже здесь. Татары теперь все за немцев. Так что молчи. У тебя есть кто в Джанкое?

– Не в Джанкое – рядом.

Анька, с крошечным отросшим ежиком на бритой голове, худая, как скелет, в старой сорочке Дарьи Владимировны и своем плаще, выйдет во двор и присядет на солнышке. Мимо проскачут всадники. Один из них вернется и, не спускаясь с коня, насупившись, уставится на нее.

– Юсуф???