Эта ласковая земля - Уильям Крюгер

У дорожки, ведущей к ступеням здания суда, стояла каменная скамья. Мы сели, и я пристально посмотрел ей в глаза.

– Я могу тебе доверять?

В ответ она подалась ко мне и поцеловала в губы, на этот раз долго.

Я назвал ей свое настоящее имя и рассказал про все, что произошло за последние несколько недель, все, за исключением убийств. Как сказать девочке, которую любишь, что ты хладнокровный убийца?

– Ты думаешь, они там?

– Если их забрала полиция, то возможно.

– Ты что, собираешься просто войти и спросить?

– Не уверен.

– Тебя будут искать, да?

– В газетах не было моего имени, так что может быть и нет.

– Ты можешь выдать себя расспросами.

Вероятно, она была права, и я сидел, уставившись на рельефный камень, не зная, как получить ответы, не вызвав подозрений.

– Я могу спросить, – сказала она.

И мне снова захотелось ее поцеловать. Что я и сделал.

– Это может быть опасно. У тебя могут быть большие проблемы.

– Я хочу помочь. – Она встала и улыбнулась мне. – Не волнуйся, я вернусь.

Она подошла к зданию суда, поднялась по ступенькам, и этот огромный зал правосудия поглотил ее.

Ждать пришлось долго, почти полчаса, если верить часам на башне. Я был уверен, что с ней что-то случилось, она задала не тот вопрос не тем людям, и теперь вместе с моей семьей оказалась пленницей. И это я виноват. Я смотрел на эту каменную крепость и не видел ни одной причины оставаться на свободе. Я встал и прошагал по тротуару, поднялся по ступенькам и уже потянулся к двери, как на вышла Мэйбет.

Она взяла меня под руку, и мы вернулись на каменную скамью.

– Я поговорила с женщиной, которая работает на полицию, но сама не полицейский, – заговорщически сказала Мэйбет. – Она печатает на машинке и все такое. Происходит что-то крупное. Она назвала это облавой. Но это все, что мне удалось из нее вытянуть. Ничего про твою семью. – Страх на ее лице был отражением моего. – Это на тебя облава?

«Облава», – подумал я и пришел к выводу, что мой самый страшный кошмар воплотился в жизнь. Они схватили Альберта, Моза и Эмми и теперь ищут меня.

– Думаю, да.

– Что будешь делать?

– Я не могу бросить свою семью. Я должен их вытащить.

– Как?

– Не знаю. Надо подумать. Давай пройдемся.

Не знаю, сколько мы ходили по улицам Манкейто. Мэйбет молча шла рядом. Я ломал голову, пытаясь придумать, как вытащить свою семью, но всегда приходил к тому, что я никто и у меня ничего нет.

– Мне пора возвращаться, – наконец сказала Мэйбет. – Мама и Мамаша Бил будут беспокоиться. Идем, Оди.

– Бак! – рявкнул я. – Теперь меня зовут Бак.

От резкости в моем голосе она шагнула назад. Но не ушла, а взяла меня за руку.

– Когда больше не во что верить, остается верить в чудо.

Я посмотрел на ее залатанные штаны, на ободранные ботинки со стоптанными каблуками и бечевкой вместо шнурков, тонкую рубашку, выгоревшую на солнце почти добела. Я подумал про ферму в Канзасе, которую они потеряли, и ее отца, прямо сейчас сидящего в подпольном баре, вероятно пропивающего то немногое, что еще у них оставалось. Шофилды потеряли все, и тем не менее Мэйбет все еще верила в чудеса.

Она мягко потянула меня за руку.

– Идем со мной. Вместе мы что-нибудь придумаем.

Куда еще мне было идти? Поэтому я развернулся с ней, и мы пошли обратно.

Однако не доходя до Хоперсвилля, мы наткнулись на обелиск массового захоронения. На небольшом, заросшем травой участке за железной решетчатой оградой стоял огромный кусок гранита, отполированный и обтесанный в виде надгробной плиты. На нем была выбита надпись: