У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Ехидна – это значит зверек из отряда грызунов. Обитает в субтропиках юго-восточной Австралии. Питается личинками насекомых и уничтожает гнезда птиц. Отличается прожорливостью и при встрече с человеком издает неприличные звуки. В учебнике изображен свисающим с ветки на хвосте. И на уроке географии я протянул это изображение Семе.

– На, – говорю, – зеркало. Причешись.

Но вместо того чтобы достать из кармана расческу, Сема поставил на свою морду кляксу.

У папы нос похож на клюв, а у Семы, если представить треугольник, то вместо гипотенузы получится синусоида. Но Сема все равно русский. А у еврея, даже если и нос нормальный и все остальное тоже как у людей, то в результате все равно еврей. И не совсем понятно, чем это объяснить.

– Жидовская морда… – бросает мне вдогонку Сема, и я нажимаю на педали.

А когда нырять, то даже не стал велосипед сторожить.

– Вот, – улыбается, – и сиди…

И тут он, конечно, прав. В Малаховке народ такой – раззявишь хавальник – и не поможет и цепь. Папа ее заказал в мастерской на рынке и возле гастронома теперь прицепливает свой велосипед к дереву. Или к решетке газона. И, покамест стоит в очереди, несколько раз выходит посмотреть.

И я даже не стал купаться, все сидел сторожил. А Сема нырнул, наверно, раз шесть или семь. Три раза солдатиком. А четыре ласточкой. И еще, сука, подмигивает. Что так мне, гондону, и надо. Не буду жидиться. Зато я обратно поеду на велосипеде, а Сема потащится на «костылях».

У Семы на меня давнишний зуб. Я проиграл ему четыре шарика (играли в долг на подоконнике в туалете) и задолжал за них четыре «Раковые шейки». Но вместо «Раковой шейки» в буфете одна «Коровка», и Сема «Коровку» забраковал. А «Раковую шейку» я проиграл в рамса Кольке Лахтикову (играли тоже в долг на чердаке).

– Ну, ладно, – говорит, – давай три «Мишки на севере».

Но «Мишка на севере» в маминой тумбочке в спальне, а ключ от спальни у папы на цепочке в кармане.

– Тогда, – говорю, – бери яблоки.

У нас в столовой на скатерти такой натюрморт. На блюде вперемежку с пунцовыми яблоками целая связка желтых бананов и вместе с оранжевыми апельсинами набухшие соком груши. И никогда не портятся.

– Бери, бери, – улыбаюсь, – вкусные… Хочешь попробовать?

И Сема попробовал и чуть не раскрошил себе зуб. А яблоко оказалось из глины.

Этот натюрморт маме преподнес метрдотель из гостиницы «Британия» в Будапеште. За заслуги перед отечеством.

Вот было смеху. И еще хорошо, Дуняша нас растащила.

Твоя морда – моя рука.

Вот и будет ха-ха-ха!

И мама даже хотела устроить целое расследование: «Кто этот варвар, посмевший написать такое нашему Толюну?!» – и уже намылилась в школу проверить у моих товарищей почерк. Но папа ее удержал. И, невзирая на телесное наказание, я все равно своего товарища не выдал.

Когда наступает весна, держась за перила, Семин папа кандыбает вниз по лестнице и в старом железнодорожном кителе с лычками на рукаве, уже совсем лысый и в тапочках на босу ногу, с колодками орденов и медалей, сидит в Казарменном переулке во дворе на лавочке и, уперевшись скрюченными ладонями о ручку палки, греется на солнышке. А Семина мама в таком же, как у Дуняши, переднике, вооружившись соломенной ракеткой, вытряхивает соседям перекинутый через веревку ковер.

Мне сделалось Сему жалко, и, уже перед самой калиткой, я дал ему несколько метров проехать по нашей Ольховой и, пока Сема катается, вытащил из почтового ящика газеты. Себе папа выписал «За рубежом», а бабушке – «Комсомольскую правду». И бабушка, не успеешь ей газету протянуть, чуть ли не прищемливает дверью протянутые вместе с газетой пальцы.

Уже за столом мама спросила:

– Ну, как, мальчики, водичка?

Я пробурчал:

– Нормальная… – и Сема, глядя куда-то в потолок, нагло заулыбался. Все, сука, ехидничает. Что я даже ни разу не нырнул.

А после обеда, с окрошкой и «тортиком» на третье, папа ушел в шезлонг и, вынув из футляра очки, развернул газету, а мама, унеся на кухню посуду, вернулась на веранду с пакетом и, развязав красную ленточку, вытащила из целлофана цвета половой тряпки потрепанную кофту.

И я ее сразу же узнал: в этой кофте мама по вечерам поливала из шланга клумбу, а днем Дуняша собирала крыжовник. А когда протерлись локти, ее презентовали бабушке Лизе, и бабушка в ней, собирая малину, проштрафилась. Малины у нас всего два куста, и для бабушки это запретная зона. Дуняша пролегавила маме, и мама устроила папе скандал. И после вызова Дуняши на ковер бабушка в свою очередь устроила скандал папе, и этот скандал завершился напористым потоком отрывистых еврейских фраз.

– Или я себе заслужила на старости лет иметь такой «дрек»?! – переходя на русский язык, на той же высокой ноте кричала бабушка Лиза и, демонстративно плюнув, метнула мамин презент к ступенькам нашего крыльца.

Вообще-то Сему зовут Юра, и откуда пошло прозвище Сема, теперь уже трудно припомнить. Но такая уж сложилась традиция. У нас во дворе, например, Андрюша на самом деле Толяка, а как зовут Бабона, вообще никто не знает. А Женьку Баскакова даже его младший брат Виталик называет презрительно Жид. И почему, тоже не совсем понятно. Зато сам Виталик считается чистокровно русский. А когда ехали из Москвы в тамбуре электрички, то, выводя на запотевшем стекле неприличные слова, Сема все меня агитировал «заделать у родичей бриллианты». Сема почему-то подозревает, что бриллианты хранятся у нас в жестянке из-под монпансье.

И ночью, когда вылезли из окна в сад за яблоками, Сема мне вдруг предлагает:

– Ну, че, Киновер, попугаем старую жидовку?!

И вместо того чтобы вцепиться Семе в горло и надавить, все нажимая и нажимая на кадык, мы подкрадываемся к бабушкиной халупке, и, приподнявшись на цыпочках, я тюкаю прутиком в бабушкино стекло. И тут же зажигается лампа. И с криком «Гриша, это ты?» и так потешно заметавшись, бабушка вскакивает с кровати и, нашарив шлепанцы, тащится открывать папе дверь.

А утром, когда ели «творожок со сметанкой» и на веранду вышел папа, Сема, перепутав папины инициалы, застенчиво заулыбался:

– Доброе утро… Марк Григорьевич…