У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Бывало, на дворе еще лето, а он почему-то в валенках. Выскочит из подъезда и давай размахивать кулаком. А сам в это время орет: «Басурма-а-ны!!!» И сверху еще кто-нибудь плюнет.

Все кричат мне «Атас!», а я и не знаю, что делать. И продолжаю стоять. Зачем же я буду от него убегать, когда это совсем не я.

Басурман меня схватит за шиворот и давай трясти. Или пригнет сверху вниз голову и водит. Как будто отвешивает поклоны. Пальцы у него цепкие, даже как-то странно: такой с виду сморщенный. Я от него вырываюсь, а на крыше в это время улюлюкают. И еще стучат ногами по кровле. Как в барабан.

Зато если кто-нибудь меня оскорбит не во дворе, а где-нибудь на Чистых прудах или на Хитровке – тогда уже шутки в сторону. Один за всех и все за одного. Такой закон.

Как-то с Семой идем по проезду Серова, а на лавочках сидят, человек пять. И вдруг один подваливает.

– Ну, че… – это он мне так небрежно цедит, – ну, че смотришь… – и, состроив рожу, двигает во рту фиксами. Как будто припадочный. И вдруг, уже занеся «граблю», резко ее отдергивает. Хочет взять меня на испуг. У нас в подворотне так умеет каждый. Когда за спиной кодла.

Я-то сразу не ожидал и дрогнул, даже не дрогнул, а просто отстранился. Но это уже не прощается. А он, конечно, доволен и опять давай двигать фиксами.

– Ну, че… – улыбается, – че дергаешься-то… – и вдруг хватает меня двумя пальцами за нос.

Вырваться-то я, понятно, вырвался, а чтобы с достоинством тырснуть ему головкой – замешкался. Такие вещи надо делать без промедления. А я стою и думаю.

– Ну, ладно, – говорит, – иди… Воруй, пока трамваи ходят…

А Сему даже и не тронули. Его сначала тоже обступили, те остальные, что сидели на лавочке вместе с фиксатым, но Сема им что-то сказал, и они тут же его отпустили. Это он умеет. А уже на Солянке все еще у меня, улыбаясь, допытывался: ну, как мне было – приятно? – когда фиксатый держал меня за нос? Все, подлюка, напрашивался, пока я на него не набросился. Хотел ему вцепиться в горло, но Сема все уворачивался. А потом все-таки изловчился и раскровянил мне губу.

Я еще целую неделю ходил на них смотреть, они, эти пятеро, всегда сидели на той же самой лавочке и все в том же составе; встану на другой стороне и между деревьями наблюдаю. Все придумывал, что бы им такое сказать, ведь нельзя же просто так к человеку подойти и молча его ударить. Они уже, наверно, про меня и забыли. А Сема за мной тоже следил и все рассказал ребятам. И ребята меня во дворе окружили.

– Ну, что, – улыбаются, – Сундучок, обидели?

– Да нет, – говорю, – кто вам такое сказал?

Тогда Бабон оттягивает мне на животе кожу и начинает делать «макароны». А другой рукой уже отсекает. И снова оттягивает.

А Петушок все вертится и приговаривает:

– Ребята, отпустите… ему ведь больно… – и все заглядывает мне снизу вверх в глаза.

Оказывается, своим поведением я уронил честь нашего двора. И теперь, чтобы смыть позор, мы должны идти всем коллективом.

Ну, и пошли, человек, наверно, двенадцать, или пятнадцать. Все, конечно, приосанились, и каждый поправил кашне. А Двор Иваныч даже начистил сапоги, я ему еще выносил гуталин.

Сначала громыхали по булыжнику переулками, а потом такой сомкнутой шеренгой по Маросейке. На весь тротуар. И все от нас с уважением шарахаются. Или с почтением жмутся.

Когда я ходил на них смотреть один, то все старался вспомнить, какие у фиксатого пальцы и какая все-таки падла Сема, а теперь, когда нас такая кодла, а их всего только пятеро, то как-то вдруг сделалось фиксатого жалко. Не то чтобы жалко, а просто расхотелось его бить.

Я его, правда, тоже схватил двумя пальцами за нос, но бить не стал. Немного подержал и отпустил. Он еще у меня попросил прощения.

– Извини, – говорит, – друг, обознался. – И я его извинил.

А те, четверо, поджали хвосты и сидят, помалкивают. Как бы тоже не схлопотать.

А Бабон все-таки фиксатого ударил. И Андрюша тоже. Двор Иваныч держит, а Андрюша с Бабоном бьют. И даже Петушок – тоже ткнул. «За нашего Сундучка».

А когда вернулись во двор, то ребята мне сделали «крылья». За то, что я фиксатого пожалел.

Колька Лахтиков сел мне на спину, а Бабон с Андрюшей выкрутили каждый по руке. И потом на каждое крыло нажимают… Пока не закричу.