Ты, я и другие - Финнуала Кирни

Мы еще немного сидим и пялимся на местную публику.

Потом она начинает прощаться.

— Может, еще побудешь? — прошу я.

— Адам, мне еще весь дом упаковывать.

— Конечно, разумеется. Ну, хоть четверть часа!

Расскажи что-нибудь веселое. Чтобы я потом вспоминал и смеялся. Ты уйдешь, а я буду торчать на групповой терапии, слушать странные признания чужих людей, вспоминать твой рассказ — и хихикать.

Она колеблется, и я понимаю, что ведь и мою собственную судьбу можно назвать странной. Потом все-таки заводит историю о том, что Карен не теряет надежды устроить ее личную жизнь. Я стараюсь не проявлять своего отношения. Бет, оказывается, зарегистрирована на сайте знакомств. Вот уж не смешно.

Впрочем, в нужных местах я делаю правильные гримасы и стараюсь не показывать, что чувствую на самом деле.

Краем глаза замечаю, что Том снова идет в нашу сторону, и испытываю угрызения совести. Какого черта я здесь торчу, если не могу не притворяться даже в такой малости?

— На самом деле не уверен, что мне это нравится.

— О чем ты?

— О сайте. О сайте знакомств.

Бет на миг замирает, поднимает с пола сумку и смотрит мне в лицо:

— Это вроде как не твое дело, верно, Адам? Мы разошлись и рано или поздно разведемся. Я пришла, чтобы помочь тебе преодолеть черную полосу после смерти Ноя. Многие бывшие жены не пришли бы. Но не надо считать, что у тебя есть право и дальше влиять на мою жизнь.

Я с трудом сглатываю.

— Да. — Пытаюсь спасти разговор, но она уже встает. И когда я тоже поднимаюсь, ее сумка оказывается ровно между нами. — Прости.

— Ты всегда сначала совершаешь… нечто, а потом с готовностью просишь прощения. Поменять порядок действий не пробовал? Может, обсудишь это с Томом? — Она наклоняется к моей щеке, однако прикосновения губ я не ощущаю. — Пока, Адам.

Всего хорошего.

Поворот, стук каблучков — и Бет уходит.

Наверное, мне уже пора привыкнуть. Но всякий раз меня начинает трясти. Я боюсь, что однажды она вот так уйдет — навсегда.

Именно об этом я говорю в тот же день в группе.

Нас шестеро, совсем маленькая компания. И работает с нами психотерапевт, которого я прежде не видел, Фиона. Члены группы быстро сходятся на том, что я боюсь не столько потерять Бет, сколько остаться один, что мой самый главный страх — оказаться всеми брошенным. Сначала я спорю. Мне вполне уютно наедине с собой. Вопреки всему, чего мне пришлось наслушаться за последний год, я хороший парень и в собственном обществе чувствую себя вполне комфортно.

Кто-то берется возражать: мол, это разное: выбрать одиночество добровольно и оказаться кем-то брошенным…

Ужасно. Неужели именно на это намекал Том, когда сказал, что родители меня бросили? Бет, бросившая меня, собирающаяся подать на развод, — она загнала меня в то же состояние? Сам с собой. Один.

Как всегда.

Благодарю группу за инсайт и уступаю очередь следующему. Вполуха слушаю то, что говорит Рози.

Она совсем молоденькая, ровесница Мег, и обычно стесняется выступать, однако сегодня ее как прорвало:

— Пусть хоть подохнут! Разве мы здесь, чтобы другие тащились от счастья? Нет. Мы здесь, чтобы вытащить из дерьма самих себя!

«Точно! Именно!» — хочется воскликнуть мне.

Но когда Рози на секунду замолкает, я лишь улыбаюсь.

— Мы отошли от темы.

Ясно, что Фиона пытается вернуть нас в русло запланированного ею разговора. Не знаю уж, что она там планировала, не слушал.

Рози подает голос:

— Спросите Адама. Как ему не противно все время просить прощения?

Язык не шевелится. Я сегодня уже столько говорил.

.. поэтому сейчас просто пожимаю плечами.

Такая юная — и столько горечи. Душа порвана в клочья. Если учесть, что ее изнасиловал собственный отец, а мать не вмешалась, Рози имеет полное право быть какой угодно. Основное впечатление — надлом и усталость.

— Мне жаль, что я не смог простить своих родителей еще тогда, в твоем возрасте. — Кладу руку ей на плечо. — Впоследствии это избавило бы меня от множества иррациональных страхов.

Я выхожу, оставив их осмысливать сказанное. Иду через вестибюль к себе в комнату и у стойки забираю оставленную Томом книгу. Захлопываю за собой дверь.

— Наконец-то один, — произношу в пустой комнате и швыряю книжку на кровать. Успеваю увидеть в заглавии слово «самоубийство».

Не буду читать! Я и без книги понимаю: мать с отцом любили себя и друг друга больше, чем меня.

Больше, чем Бена.

Я счел их решение невыносимым, я так и не смирился с ним, чтобы осознать это, никакая книга мне не нужна.

Как бы я ни воевал с собой, пытаясь оправдать материнскую неуравновешенность, я так и не смог избыть чувство, что нас с Беном предали. Мне не нужна книжка, чтобы понять, что я никогда не горевал по родителям. И что я так и не простил. Я и без книжки знаю, что должен сделать и то и другое.

Подпираю дверь спиной и сажусь на пол. Уставившись на потертые туфли, думаю: вернусь домой и обязательно их почищу. Потом вспоминаю, что дома у меня нет.

Почему я не могу плакать? Если бы мог, то, прорыдавшись, испытал облегчение.

Закрываю глаза. Мысленно заполняю «список горестных утрат». Моя жизнь с Бет, мой дом в Вейбридже, замечательные отношения с дочерью, умерший сын, умершие родители. Список того, что нужно оплакать.