Вехи. Три десятилетия в зеркале венгерской литературы - Аттила Йожеф

Впрочем, товарищи и из этого лепета сумели понять суть. Большую помощь оказали мне Его прежние сослуживцы, военные специалисты; из Испании мне написали Его боевые друзья, вместе с Ним пережившие и африканскую ссылку. А советские коллеги — скоро я с полным правом смогу их так называть — прислали мне весь научный материал к теме.

После моей болезни кое-кто из друзей тревожился: не пойдет ли эта новая напряженная работа мне во вред? Я успокаивала их: чувствовала, что больничная «неволя» тоже кое-чему меня научила.

Возможно, что и в прошлые годы я делала полезную работу, но убедить себя в этом я не могла. Я работала, чтобы спрятаться от действительности, не думать о своей утрате, о своем горе…

…или может быть нет? Ведь эта утрата, это горе занимает все мои помыслы.

Нет, я не могу в этом разобраться. Мать говорит про это, что я от дождя в воду прячусь. Может, она права.

Я не стану спорить сама с собой. Лучше буду выкладывать мозаику.

Мы дома, мы пришли домой вдвоем с дочерью, вдовы.

Тетя Като тихо сидит себе на низком стульчике. Она может просиживать так часами, сложив руки на коленях. Иногда я ее спрашиваю, о чем она думает. «Так, ни о чем, просто сижу», — говорит она и, встрепенувшись, начинает хлопотать по хозяйству. Тогда мне приходится отнимать у нее работу, ведь я совсем не поэтому спрашиваю.

Моя дочь узнала, что жизнь тети Като там, откуда мы переехали, — сущий ад. После судебного процесса ей побили окна, ей всячески угрожали, одно время на улице, где она проживала, приходилось ставить полицейского. Бедняжку преследовали, как будто она в ответе за злодеяния соседей.

И вот дочь моя стала подумывать о том, чтобы взять ее, одинокую, всеми брошенную, к нам, только опасалась, что ее присутствие будет бередить наши раны. Она спросила совета у меня. Я тоже колебалась. Но потом мы все же забрали ее к себе.

Первые месяцы было и правда тяжко. О чем бы мы ни заговорили, за нашими словами чернели невысказанные мысли. Когда в наш дом полетели первые ручные гранаты, тетя Като, — она жила напротив, — бросилась к нам, думая, что в доме находимся и мы с детьми. Когда она вошла, наши были еще живы, это я уже знала и сама. А вот о том, что она увидела там… Я не знала, выдержу ли рассказ об этом.

Я старуха, сколоченная из простого материала. Поняв, что горе как-то переделывает меня, я стала ждать, чем же это кончится. Во что я превращусь? И не разрешила тете Като рассказывать…

Но однажды я спросила сама…

Все было в дыму, все было перебито осколками и опрокинуто взрывной волной. На разбросанных бумагах, на полу, на камне она увидела следы крови. Муж и зять помогали друг другу занять позицию для отпора. Они даже сказали ей что-то, еще и прикрикнули на нее, но она пробежала по квартире, не обращая на них внимания, и через сад помчалась домой, в свой маленький домик. И платок потеряла, так и не нашла его больше.

— Был едкий дым, — рассказывала она в нашей мирной кухне.

Мы молчали.

— Они пробовали подняться, — добавила она погодя. — Больше ничего я не помню.

Я неподвижно сидела, чувствуя, как по моему лицу текут слезы. Но это была уже не прежняя терзающая боль — что-то во мне перевернулось.

— Хотели подняться, говоришь?..

— Д-да… да.

Я знала, что они во весь рост, грудью встретили нападение.

Вот и с этим днем мы покончили, вдвоем с матерью, вдовы.

Был будний день, такой, как другие. До обеда я работала и занималась, после обеда мы поехали на кладбище, чтобы встретиться с нашими любимыми — вчера мы слушали о них передачу по радио, и нас потянуло сюда.

Я устала, вернее как-то отупела. Время не позднее, можно бы еще поработать, но во мне произошел какой-то перелом. Поиграю лучше с детьми. Или почитаю, послушаю музыку. Или лучше закрою глаза, под голову положу мягкую подушку, устроюсь поуютней в уголке тахты…

Только сейчас я сообразила, что вчера было воскресенье. В Городском парке мы видели множество одетых в темное, явившихся туда целыми семьями людей. До обеда я работала, занималась. Та передача должна была идти под вечер, но я заблаговременно включила радио и незаметно для себя увлеклась, слушая лекцию об «Апостоле» Петефи. Я очень люблю Петефи, но «Апостола», признаюсь, не читала.

В последний день 1957 года, — кругом только и шла речь о встрече Нового года, — нам было очень грустно в пустой, необжитой, безмолвной квартире. Печка уже накалилась, но мне хотелось подложить в нее еще дров, я дрожала от холода. Мы никого не ждали, довольствуясь хорошими, ласковыми поздравлениями, присланными большей частью незнакомыми товарищами: наши прежние друзья как-то забыли о нас. Детей я уложила, и мы с матерью сидели у печки вдвоем, но я в раздражении прикрыла приемник покрывалом, чтобы даже не видеть его. Незадолго до полуночи мы услыхали шаги на лестнице; постучались и вошли несколько солдат Советской Армии, с ними офицер. Положили на стол маленькую приплюснутую бутылку и шоколад. Офицера я прежде никогда не встречала. Он был тих и вежлив в обращении. Сибиряк. «Нам тяжело именно вас и именно теперь поздравлять с наступающим Новым годом и желать счастья», — сказал он. — «И все же мы решились. Ведь счастье — запутанное, сложное чувство. Порой оно может высунуть свою звездную голову и из-под беспросветного горя, словно маленький цветочек в наших дремучих лесах».

Высказав все это, он поднялся с места, за ним — все остальные. Я не могла выговорить ни слова, моя мать попыталась предложить им какую-то закуску, но они только поблагодарили и ушли.

Почему именно теперь вспомнился мне тот вечер?

О чем он говорит мне?

Что ко мне, выходит, можно по-человечески приблизиться лишь через мое горе?..

Я гоню прочь эту мысль. Я уже знаю, чем займусь сегодня вечером: буду читать «Апостола».

Так хорошо говорили вчера о нем, — так же тепло, как затем о моем Муже и Отце.

Я обязательно прочту «Апостола». Мне нужно его прочесть.

Вот и этот день подошел к концу. И мы — вдвоем с дочерью, вдовы.

Вчера вечером я была на открытии нового помещения райкома партии, легла довольно поздно, и сегодня за день как-то устала, сейчас лягу спать.

Прежде там была артель парикмахеров, потом их потеснили, и один зал освободился. Приехали