Вехи. Три десятилетия в зеркале венгерской литературы - Аттила Йожеф

— Это кто такой?

— Касаш? Это секретарь парторганизации… Ну, и с ним было не лучше, чем с председателем. И его схватили, говоря, что он подстрекатель.

— Но за что же?

— Да вот, наговорили на него… А народ не решался ничего сказать. Потом и не осталось никого их руководства, только кузнец.

— А бригадиры?

— Я не о таком руководстве говорю, — о партийном. Потому что кузнец и тогда там состоял, да и теперь состоит… Ну, и тут уж кузнец был обязан сказать, что все равно есть группа. Ведь покуда вожак говорит, и народ будет говорить то же. Ну, а если вожак отречется, то и народ откажется.

— Это верно. Это уж так.

— Значит, кузнец только выполнял свой долг. Как коммунист. Когда Мижеи вызвали его в правление и потребовали, чтоб он не распускал язык, мол, все равно против ветра не плюнешь, кузнец ответил, что ветер-то меняется, сегодня отсюда дует, завтра оттуда.

— Так и сказал?

— Да. Ну, Мижеи отправили его домой, чтобы одумался. Он думал, думал, но другого придумать не мог. Только то, что коллектив должен остаться, потому что хуторской бедный люд только так и смог выбраться из нужды и у хуторских никогда ничего не будет без кооператива.

— И впрямь не будет, уж это точно.

— Так-то оно так, да Мижеи с этим не согласились. На другой день пришли на хутор, девять человек их было. Пора, мол, с этим кончать. Понимали, что попусту, если только они говорят, что нет группы. Это еще ничто. Вот если член группы, коммунист скажет… Это уже кое-что. Ну, вот, кузнеца они застали в мастерской. Он точил лемех. Ведь пахота не прекращалась даже в то время… И говорят, значит, ему, выкладывай, что думаешь. Кузнец отвечает, что он ничего не думает. Нет, так не выйдет, пусть идет с ними к амбару, там собрался народ, и скажет при всех, что нет ни группы, ни руководства, ни коммунистов, ничего, всему конец. Кузнец же стоит на своем, не скажет он этого, и все. Почему? Да потому, что нет. Ну, а все-таки почему же? Потому что есть группа: групповое имущество цело, и крестьяне все здесь. Ну, а коммунисты? И они есть. На это один из них, что был с ружьем, закатил ему затрещину.

— А кузнец ему сдачу?

— Нет.

— А, чтоб тебя, да как же нет!

— Нет. Их ведь девять человек было…

— А хоть бы и так! За пощечину-то!.. черт побери, я бы не спустил!

Крестьянин не может успокоиться, что кузнец не дал сдачи. Гневно сжимает он кружку.

— Может, — соглашается цыганистый, — вы бы и не спустили. Но ведь я же говорю, кузнец не такой уж большой человек. И не драчливый. Да его и так не оставили в покое: он должен сказать, и все тут! Вытолкнули его из мастерской, ружье — в спину: говори, что нет группы.

— А он не сказал?

— Нет. Ведь тогда уже было все равно. Если выстрелят… пусть стреляют, — думал кузнец. Но они не стреляли. Только заставляли сказать что-нибудь. Но он молчал; тогда ему снова влепили пощечину. Народ уже начал возмущаться: за что, мол, бьют кузнеца. На это Мижеи страшно разозлились. Ведь в конце концов недолго до беды и с народом, если уж с каким-то плюгавым маленьким человечком не могут справиться. Затем тот, с ружьем, который оделял пощечинами, — ух, и бешеный! — орал, как сумасшедший, — сказал, что уж он-то вразумит кузнеца. Притащил щипцы.

У крестьянина пересохли губы, он облизывает их.

— Щипцы?

— Да. Приносит щипцы и говорит кузнецу: заложи мизинец.

— И… он заложил?

— Заложил. Должен был. А потом тот, с ружьем, схватил щипцы. Нажал. Ну, есть еще группа? Кузнец вскрикнул от боли: есть. Тогда младший Мижеи начал бить его ногами. Страшно бил его по ногам, пинал в колени. Ну, есть группа? Есть. Все-таки есть? Все-таки есть… Ему уже было все равно. Бьют? Да тут хоть убей — все равно. Тогда тот, с ружьем, еще крепче сжал щипцы.

— А кузнец — почему не всадил в него нож? Почему не колол, не убивал?! Коли уж все равно было?!

— Нельзя было.

— Нельзя. Так что же он делал?

— Ну… стонал. Плакал. Он не такой уж сильный человек… ну, и расплакался.

— Но зато все свое твердил?

— Да. И тогда тоже. Кричал даже, словно легкие у него разрывались: есть группа!

Смуглое лицо его все взмокло от пота. Он тоже кричит, словно его сжимают клещами.

— А потом?

— Потом народ уже не выдержал. Наш возчик Йожи Шурмаи схватил железный брус, и на них! Потом кто люшню, кто вилы, кто молоток… Одного из Мижеи на телеге увезти пришлось. Того, с ружьем, — на простыне. Это было здорово! Народ разъяснил им, что есть кооператив! Да, это было здорово!.. Потому что кузнец, он только страдал, терпел. Но народ!.. он потом рассчитался.

Крестьянин молчит, возмущенный, потрясенный. В голове у него все равно не укладывается, почему кузнец не ударил. Как это может быть, чтоб ни разу не ударил? Ведь надо было бы. Да, надо было ударить… Не вяжется здесь что-то. И потом почему же тогда говорят повсюду, будто кузнец вышвырнул Мижеи?

— Послушайте, — заговорил он после долгого молчания, — все-таки вы не очень хорошо знаете. Мне рассказывали, что кузнец был настоящий парень! Он расшвырял этих Мижеи по клочкам… Если и вы так скажете, я поверю. Но что его терзали клещами?.. а он только терпел?

— Не мог он ничего другого сделать.

— Э-э, да не так было!

Цыганистый ничего не отвечает. Правой рукой он тянется за кружкой, прихлебывает тепловатое пиво. А потом, поскольку все еще тихо и крестьянин до сих пор недоверчиво качает головой, смуглолицый медленно, почти стыдливо кладет левую руку на стол; только взгляд его останавливается на руке, и он тихо говорит:

— Вот, можете мне верить.

У меддешского крестьянина кровь отхлынула от лица. Густые светлые усы его странно обвисают.

— Так… это были вы? Вы — кузнец Тоти?

— Я.

И тут же прячет обратно под стол руку с изуродованным мизинцем, который и на палец-то не похож, просто какая-то красная культяпка в рубцах.

— Правда же, — примирительно говорит он крестьянину, который до сих пор не пришел в себя, — правда ведь, говорил я, что кузнец не большой человек. Но народ такой, что уж тут же добавит. Тут же раздует. Вот так и получается из маленького большой.

Крестьянин только касается губами кружки. Уходя,