Книга Джо - Джонатан Троппер

Сколько ни занимайся любовью, сколько ни клянись до хрипоты в верности, все равно — чтобы по-настоящему ощутить, что вы — пара, нужно явиться вместе, рука об руку, на официальное мероприятие, одевшись подобающим образом. Я на секунду задерживаю в себе это ощущение, когда мы с Карли поднимаемся по каменным ступеням церкви Святого Михаила в день похорон Уэйна, смакую и выдыхаю его медленно, всеми порами, потому что знаю: это чувство мимолетно, оно проходит сквозь тело незаметно, как кислород.

Небо сегодня угрожающе мрачного серого цвета, воздух влажен и полон предчувствия надвигающейся грозы. Прекрасная погода для похорон — не сомневаюсь, такая театральность Уэйну понравилась бы.

— Понять не могу, — говорит Карли, когда мы приближаемся к высоким, неприступным дверям, — зачем Уэйну понадобилась заупокойная служба? Он же церковь терпеть не может.

— Церковь, думаю, тут ни при чем, — говорю я, тяну за кованую ручку и вхожу в церковь. — Это он для родителей.

— Ну, может быть. Все равно, как-то это совсем не в его духе.

Со смерти Уэйна прошло уже три дня, а мы упорно продолжаем говорить о нем в настоящем времени, противясь его неизбежному уходу в прошлое.

Мы пришли одними из первых, и эхо наших шагов по древним каменным плитам троекратно отражается от высокого сводчатого потолка. Мы проходим под невысокой аркой вглубь, минуем ряды пустых скамеек и останавливаемся перед самым алтарем, стоящим на возвышении. Я оглядываю сводчатый зал, рассматриваю витражи на окнах, открытые потолочные балки, рельефные распятия, которые украшают потолок по обе стороны гигантского железного канделябра.

— Знаешь что? А я никогда в жизни не был в церкви.

— Правда? — переспрашивает Карли. — Я два раза была: на свадьбе и на похоронах.

— Просто дикари какие-то.

Мы говорим приглушенными голосами, хотя кроме нас, преувеличенно почтительных неофитов, в огромном помещении никого нет.

— Мы не дикари. Нас просто пытались растить евреями.

Мы садимся в передних рядах, деревянная скамья скрипит под видавшей виды красной обивкой, в которую на протяжении десятилетий срыгивали младенцы и впечатывалась запретная жвачка.

— Ничто так не помогает почувствовать себя евреем, как посещение церкви, — говорю я.

Не то чтобы Гофманы когда-нибудь были особо правоверными иудеями. Синагогу изнутри я, кажется, видел только однажды, на бар-мицве Брэда. Он через пень-колоду прочел что-то там из Торы в реформистском храме на Черчилл-стрит, а потом была вечеринка. Помню спичечные коробки и баночки леденцов с его именем, столы, украшенные миниатюрными баскетбольными кольцами с пенопластовыми мячиками, а еще была какая-то замшелая ведущая с перманентом, не желавшая признавать, что стиль диско давно почил в бозе. Наверное, не умри мама до моего тринадцатилетия, у меня бы тоже была бар-мицва, но она умерла, и праздника не было. Насколько я понимаю, в соответствии с иудейскими традициями, официально я так и не стал мужчиной.

Сзади распахиваются двери, и, обернувшись, мы видим, как входят родители Уэйна в сопровождении отца Магона, полного дружелюбного священника, прослужившего в этой церкви больше тридцати лет и знаменитого как среди католиков, так и среди всяких нехристей своим театральным, старорежимным стилем судейства в малой буш-фолской бейсбольной лиге. Следом за Харгроувами по проходу идут еще две пары — я их не знаю, но думаю, это тоже родственники, только приезжие. Я приветственно киваю миссис Харгроув, собираясь этим и ограничиться, но Карли делает шаг вперед и сочувственно пожимает ей руку, так что мне не остается ничего другого, как последовать ее примеру.

— Миссис Харгроув, — говорит Карли, — мне очень жаль. Мы так его любили.

Миссис Харгроув кивает, а после этого смотрит на меня, буквально буравя меня взглядом, пытаясь углядеть малейшие признаки осуждения. Рука у нее слабая и сухая, словно дохлый зверек, завернутый в салфетку; я коротко киваю и приношу какие-то формальные соболезнования. Отец Уэйна крепко жмет мою руку и задерживает ее в своей липкой ладони, так что я вынужден посмотреть ему в глаза.

— Спасибо, Джо, — шепчет он хриплым, неровным голосом, который так, оказывается, похож на голос Уэйна. — Спасибо тебе за все.

Глаза его наполняются слезами, и я успеваю в ужасе представить, как он сейчас заключит меня в объятья. Но миссис Харгроув, явно недовольная таким оборотом дела, крепко вцепляется ему в локоть и уверенно ведет его к первому ряду.

— Возьми себя в руки, Виктор, — стыдит она его. — Что ты, в самом деле!

Через пару минут к нам присоединяются Брэд и Джаред. Брэд в костюмных брюках и кугуарской куртке, на Джареде темно-синий костюм без галстука. По такому случаю он стянул волосы в конский хвостик, глаза у него припухли — похоже, он плакал. Брэд оставляет Джареда у нашей скамьи, а сам проходит вперед, чтобы выразить соболезнования родителям Уэйна. Когда он возвращается к нам, я замечаю, что он украдкой смахивает слезу, и на меня в который уже раз с момента приезда в Буш-Фолс накатывает внезапная волна необъяснимой нежности к брату.

— Привет, Джо. — Он пожимает мне руку. — Мне очень жаль.

Мы не разговаривали с ним с того вечера у них дома, и он наверняка знает, что мы по-прежнему видимся с Джаредом, но если он все еще зол на меня, то умело это скрывает.