Время горящей спички - Владимир Крупин

— И он впадает в Каспийское море.

— Не язви. Вопрос: во сколько раз больше дано эфирного времени, газет, журналов врагам России? Раз в сто. Самое малое. Так почему же они ничего не могут добиться? Они ж непрерывно льют злобу и ненависть на Россию. Но слово «Родина» — это слово молитвы, оно неуничтожимо, оно выстрадано. Это как золотой запас для бумажных денег. Нет его, и печатай зелень сколько влезет. Их слова не обеспечены золотом любви к России. Не будет им веры никогда. Брехать мастаки-и, но народ слушает и чувствует — фальшак! Русскими правят россияне! Сажусь.

— Садись. Года на два наговорил.

На кухне закипал борщ, и запах его перебивал остальные.

— Съешь две тарелки, еще попросишь, — говорила мне при всех Юля. — Еще и в щечку поцелуешь.

— Позвольте договорить! — опять вскочил Ильич. — Мысли с похмелья скачут как бы, как зайцы по старому насту, не оставляя следов. Говоря о преимуществе русского языка, забыл подчеркнуть, что знание языков — самое низкое знание.

— А в сноске заметь, — ехидно уколол Лева, — что сие откровение ты свистнул из Посланий апостолов.

Я встряхнулся:

— Задаю вопрос. Всем. Как вы думаете спасаться от антихриста?

— А он что, уже пришел?

— Пить не перестанете — быстро придет. И что? И примете печать антихриста?

— Ни за что! — резко воскликнул вроде бы бесчувственный оборонщик. Он крякнул и подсел к столу. — Ни за что!

— А чем будешь питаться?

— Подножным кормом! — заявил недремлющий Аркаша. — Я когда на базе потребсоюза мешки таскал, всяких семян наворовал. Как чувствовал. Собирал на жизнь богатство неправедное.

— Аркадий, вы неправильно употребили евангельский текст.

Это Аркашу поправил Алеша. Он, оказывается, сидел тихо и незаметно, но всех видел и все слышал. Ел ли он что, пил ли, не знаю.

Музыкант Георгий, ударяя пальцами по краю стола, как по клавишам рояля, воссоздал какую-то мелодию.

— Я от «Пятой» Чайковского рыдаю. А «Итальянское каприччо», первая часть? Рыдаю! Пятая Бетховена! Похороните меня под музыку. Музыка делает сердце готовым к восприятию Бога! Оттого-то сатана и кормит рокеров, они превращают отроков и отроковиц в тинейджеров и фанатов. — Он запел: — А-а-а-аа. Такие верха брал, в ультразвук уходил. А какая главная музыка? Ти-ши-на. Язык будущего века — молчание. Помолчим?

Но оборонщик тут же вмешался в паузу:

— Молчать? Домолчимся! Нет, иди и говори! Все же скалятся! Германия что, забыла флаг над рейхстагом? Даже и Грузия тоже уже. Ну, это-то. А украинский Змеющенко в НАТО скребся. А Япония-мать? Даже и Монголия. Им Чингисхан отдал земли, куда ступит копыто монгольского коня. А оно ступило до Венгрии. И мы держали их сожжением Рязани, подвигом Евпатия Коловрата, гибелью Киева и Владимира. И где благодарность Европы? Изображает из себя, что передовая. Передовая — педерастов венчают.

Вдруг опять же вроде спавший поэт сел, поправил очки и прочел:

Эстония — такая крошка, любого-каждого спроси,

Она теперь как злая блошка на теле матушки Руси.

И опять откинулся.

— Ну-к что ж, в тему, — одобрил оборонщик. — Что, Лева, не согласен?

— Ты еще менталитет вспомни да евреев ругать начни, — ехидно ответил Лева, единственный из всех в галстуке поверх свитера.

— А что, Лева, снова нельзя? — Это вступил Вася. — А я уже такую фразу сочинил, самому нравится: представить русскую культуру без еврея — все равно что женщину без сумочки.

— Почему русскую? Российскую! — поправил оборонщик. — Если русская с евреем, какая же она русская? Тогда уж: представить голубой экран без еврея — все равно что каторжника без ядра на ноге. А, Лева?

— Тяжеловато. Думаешь: кто ядро, кто каторжник? Нет, про сумочку лучше. Изящно и не обидно. Вообще лично я целиком за евреев. Только не понимаю, почему обижаются, когда я говорил, например, что Шагал, Марк, как вы понимаете, еврейский художник. Ты что — крику! Он величайший и французский, и всякий! Если бы я был евреем, я бы Шагала не отдал никому. К этой мысли я сам пришагал.

— Может, ты, Лева, и есть еврей? — вопросил оборонщик.

— А это принципиально?

— Да. Евреи жить умеют, у них самозащита поставлена только так! Русскому ногу оторвет — лежит и молчит, а еврею на ногу наступят — такой визг подымет.

— А я таки не хочу, чтоб мне ногу отрывало, и таки да, да, не хочу, чтоб мне на ноги наступали. — Лева обиженно стал вертеть в руках вилку.

И вновь на краткое время проснулся поэт в очках. Что-то, видимо, внутри его, может быть, даже помимо его сознания, соображало, и сочиняло, и периодически выдавало на-гора.

Пропи́ли, прокурили, прожрали все и вся,

Но чтоб отдать Курилы? Вот накось-выкуся, —

и привычно храпанул.

— Кем угодно можно быть. — Это уже я решил отметиться в разговоре. — Но только христианином. Христианином. Еврей, который крестится в христианство, исполняет израильский закон. Перечти пророка Исайю, евангелиста Ветхого Завета.

Я достал из внутреннего кармана пиджака и листал Новый Завет.

— Хоть вы и умные, напомню. Считаете меня учителем?

— Да! — грянули голоса из хора. — Еще бы! Любо! Быть по сему!

— А мой учитель вот кто. Читаю: «Обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, еврей из евреев, по учению фарисей». Послание к Филиппийцам, глава третья, стих пятый. Это апостол Павел, мой учитель. Но чтобы, Лева, забыть, как уже в мое время евреи издевались над Россией…

— Как?

— На свинье написали слово «Россия» и свинью на телеэкран выпустили. Мало? В задницу корове предлагали глядеть и называли это «Заглянем в глубь матушке России», это тоже демонстрировалось. И этого мало? А галерея Гельмана, центр Сахарова? Такое не заживает. Оскорбление России — это оскорбление Христа! Вот тоже, фильм «Покаяние». Покойника выкапывают, торты сделаны в виде православной церкви. Пожирают.

Аркаша назойливо зудел на ухо, что Юля по-прежнему молода и красива, что надо идти к ней на кухню кушать борщ.

— Пусть на всех тащит.

— Именно тебя хочет угостить.

Выскочила и Юля, успевшая стать брюнеткой, одетая в цыганистое красно-черное, с поварешкой в руках. Загудели комплименты, но Юля молвила:

— Отстаньте все! Я преодолею порывы инстинктов доводами рассудка. Справлюсь с ними голосом разума.

И, взмахнув поварешкой и взметнув в повороте просторной юбкой, исчезла.