Таежный бродяга - Михаил Демин

Я быстро вскочил и обернулся, потирая шею. И увидел двух незнакомых мне людей. Один был в зюйдвестке и брезентовой куртке, другой — в свитере и плаще.

Кто они? — подумал я с тревогой и гневом. Откуда? И что им надо?

Человек в зюйдвестке проговорил, разглядывая меня:

— Вот те раз… Да это ж ведь — не тот!

И он, отступя, разразился морским сверхъестественным матом, в котором подробно перечислялись все ангелы небесные и все силы ада, а также — моя и его ближайшая и отдаленная родня.

Парень в плаще — стоявший поодаль — сказал:

— Что ж, Авдеич, материшься-то? Ты бы, наоборот, извинился…

— Да, браток, извини, — кивнул мне Авдеич, — промашечка вышла.

— Ничего себе — промашечка! — держась за шею, усмехнулся я. — От такого удара можно и помереть невзначай…

— Это я не со зла, — сказал Авдеич. У него было широкое крепкое лицо, пышные усы и крошечные медвежьи глазки — в морщинистых веках. — Это я так, в шутку.

Спутник Авдеича (помоложе его, потоньше и чуть выше ростом) объяснил мне, что они ищут одного местного «бича». Нынче утром тот проиграл пари — проспорил три бутылки, — ушел и исчез. Испарился! И нигде его с тех пор нельзя отыскать…

— А ты со спины — прямо вылитый он, — добавил Авдеич. И опять ввернул пару крепких слов. — Мы шлялись по берегу, смотрим: кто-то на мысу торчит… Такой же бушлат, сапоги. И такая же манера сутулиться. Ну, точная копия! Вот я и хряпнул слегка — по загривку.

— У нашего боцмана рука — как механический пресс, монеты мнет, стальные тросы сгибает, — улыбнулся парень в плаще. Как выяснилось впоследствии, это был судовой радист, носящий традиционное прозвище Мар-кони. — Ему бы не в море трудиться, а в Олимпийских играх участвовать.

Боцман слушал и кряхтел смущенно. Потом он достал трубку — закурил. И вдруг сказал, придвигаясь ко мне:

— Ладно. Чтоб не было обид — давай-ка и ты теперь хряпни!

— То есть как? — удивился я.

— Очень просто! Обменяемся ударами — вроде как руки друг другу пожмем… И дело с концом! Я начал, теперь твоя очередь. Ну?! — Он засопел, приблизил ко мне лицо. — Давай, бей!

Драться мне, в общем, не хотелось; злость уже прошла. Да и ребята эти мне понравились, пришлись по душе. Но, понимая торжественность момента, я согласился. И, при-мерясь, ударил — по всем правилам бокса — в левую его челюсть.

Авдеич шатнулся. Но устоял. И одобрительно проворчал, поглаживая ладонью щеку:

— Ничего, подходяще… Бьешь, правда, слабовато, но — четко, правильно. Красиво бьешь. Молодец!

Тогда Маркони сказал:

— Вот и познакомились. — И потом, положив нам обоим на плечи руки: — Что ж, сейчас, я думаю, самое время выпить. — Он покосился на Авдеича. — Пойдем, что ли?

— Конечно, — кивнул Авдеич. — Само собой. Только вот задача: где достать? Мы же — пустые… А тот ублюдок будет теперь от нас прятаться все время, сколько мы тут простоим.

— Не беда, братцы, — отозвался я. — Идемте, я вас приглашаю! У меня кое-что есть… На выпивку хватит… А кстати, вы с какого же судна?

И боцман ответил, вынув изо рта трубку:

— С китобойца «Скиталец».

— Так это же — мое имя! — воскликнул я, смеясь.

Так началась новая моя морская служба.

С помощью Авдеича я устроился на шхуну матросом, причем — быстро, легко. Дело в том, что на борту заболел человек и появилось свободное место… Происшествие это как раз и послужило причиной остановки корабля; заболевшего (у него был приступ аппендицита) потребовалось срочно переправить на берег, в больницу. Внезапной этой передышкой воспользовался также и старший механик, обнаруживший какие-то помехи в машине. В общем, «Скиталец» простоял на рейде двое суток, и команда провела — как шутил Маркони — «законный уик-энд». И стала готовиться к отплытию только следующей ночью… Я спросил у боцмана, почему именно ночью — и он ответил, постучав ногтем о стекло карманных своих часов: «Ждем, когда кончится понедельник… А иначе не будет фарта — этот день опасный. Вот, как только стрелка перебежит за двенадцать — так и пойдем. На всех парах!»

В полночь по палубе прошла мелкая дрожь — ожила и заработала машина. Минуту спустя загремела якорная цепь. Раздались три долгих гудка; это «Скиталец» прощался с берегом и с оставшимся там матросом… И сейчас же за бортом сместились и поплыли уэлленские огни.

Мы миновали толпящиеся на рейде суда; «Юкона» там уже не было. И я мимолетно подумал: вот и еще один шанс потерян… Выпущен из рук… Кто знает, может, Стась был прав — и мне действительно придется когда-нибудь пожалеть об этом?!

Вблизи Уэллена, как вы уже знаете, проходит несколько границ. И есть там, помимо перечисленных, еще одна — идущая не вдоль пролива, а поперек его. Невидимая, но вполне реальная, ощутимая эта черта именуется «полярным кругом»… Так что Уэллен и впрямь — Великий Перекресток! Да так его, впрочем, и величают многие шкипера.

За чертой этой пролив кончается — и открывается угрюмое Чукотское море.

И, войдя в него, вырвавшись на простор, «Скиталец» тотчас зарылся в пенные гребни. Несмотря на летнюю пору, море пахло холодом и бедой. Над ним клубилось низкое облачное небо. И дул обжигающий ветер — выл и свистел, запутавшись в корабельных снастях. И снасти звенели тягуче…

Кто-то из матросов, стоявших со мной, сказал, подняв голову:

— Снасти поют — значит, ветер не меньше шести баллов.

— Н-да, погодка, — проговорил другой. — По такой волне не очень-то разгонишься!.. Ни черта мы тут, братцы, не найдем.