Неосторожность - Чарльз Дюбоу

Дом кажется ей еще волшебнее, чем прежде. Нет толчеи, нет гостей, которые болтают, смеются и флиртуют. Сегодня вечером дом снова стал собой – тихим, уединенным, где живет семья, где делятся тайнами и хранят их. Клэр видит на стене небольшую картину, которую в тот раз не заметила. Морской пейзаж. На выцветшей раме со сложной резьбой видна маленькая медная табличка с именем художника. Уинслоу, Гомер. Клэр удивлена и потрясена. Ей хочется все осмотреть, изучить фотографии, понять этот язык.

Гарри стоит возле бара. У нас есть старая шутка. Каждый раз, когда кто-нибудь из нас оказывается в Венеции, он идет в знаменитый «Бар Гарри» недалеко от Сан-Марко и крадет пепельницу или бирдекель[1], чтобы привезти в здешний бар. На стене висит фотография Гарри, с видом собственника стоящего перед двойными дверями с матовым стеклом и улыбающегося во весь рот. Мэдди сфотографировала его во время медового месяца.

– Отличный день, – говорит Гарри. – Нэд взял в Монтоке лодку напрокат, и мы поймали по акуле. Господи, до чего здорово! – Он открывает бутылку вина и морщится. – Только руку распорол ко всем чертям.

Гарри показывает ладонь. Клэр и Клайв видят, какая она красная и ободранная. Клэр тихо, бережно берет Гарри за руку и держит ее, поглаживая израненную кожу.

– Очень больно, наверное, – произносит она.

– На вид страшнее, чем на самом деле. – Он убирает руку и берет стакан. – Красное – это большей частью йод.

– Что будете делать с акулой? – спрашивает Клайв.

– Собираемся сделать чучело. Повесим вон там. Будет о чем вспомнить. Вы же знаете местных. Они ума лишатся из-за нее, – добавляет он со смехом.

Они выходят на веранду. На лужайке Нэд осторожно бросает крученые мячи маленькому светловолосому мальчику. Клэр узнает его – это мальчик, который ходил с фонариком на вечеринке. Увидев их, мальчик машет рукой.

– Это Джонни, – объясняет Гарри. – Джонни, иди сюда, поздоровайся с гостями.

– Здравствуйте, – говорит Джонни мягким тоном, протягивая руку, как его учили. Он стесняется. Не смотрит в глаза.

– Привет, приятель! – восклицает Клайв.

– Здравствуй, Джонни, – говорит Клэр, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним одного роста. – Я Клэр. Сколько тебе лет?

Я наблюдаю за ней. Она умеет обращаться с детьми. Это сразу видно. Наверное, во время учебы в колледже Клэр подрабатывала помощницей по дому. Дети ее, конечно, любили.

– Восемь, – тихо отвечает он, но хотя бы смотрит Клэр в лицо, – но уже почти девять.

– Почти девять? Совсем большой. Мне двадцать шесть. Что ты любишь? Я люблю ходить под парусом и читать.

– Мой папа пишет книги.

– Знаю. Я читала его книгу. Замечательная.

Джонни улыбается. Гарри кладет руку сыну на плечо.

– Так, дружок. Пора ужинать. Что надо сказать?

– Спокойной ночи. Было приятно познакомиться.

Джонни уходит в дом. Клэр смотрит ему вслед, уже совершенно очарованная. Он – мой крестник.

Подходит Нэд. Несмотря на свои размеры, он удивительно быстрый. Я видел, как он играет в теннис. До сих пор может обыграть соперника, который моложе и легче.

– Привет!

Обращаясь к Гарри, он говорит:

– У него получается все лучше. Еще попадет в команду.

Тот рассеянно улыбается. Клэр понимает, что Гарри думает о другом.

– Хоккеисты умеют все то же самое, что и футболисты, но только на льду и задом наперед, – произносит он. Потом поворачивается к Клэр и Клайву: – Вы бы видели, как Джонни бьет щелчок.

– Щелчки для девчонок, – усмехается Нэд.

Они говорят на жаргоне своей юности. Два бывших спортсмена. Члены «Дельта Каппа Эпсилон». Гарри играл в хоккей. На выпускном курсе был капитаном команды.

Я помню долгие холодные вечера на арене «Ингаллс», когда мы с Мэдди жались друг к другу под пледом, попивая бурбон из моей фляжки, и смотрели, как Гарри катается. Он был хорош, очень хорош. Она от него глаз не могла отвести. Волосы у него тогда были длиннее и светлее. Забивая гол, Гарри каждый раз поднимал голову, ища ее одобрения, в глубине души зная, что иначе и быть не может. Они уже были неразлучны.

Мэдилейн Уэйкфилд была самой красивой девушкой в школе. Она везде была самой красивой, куда бы ни пришла. Мужчины увивались вокруг нее, но она выработала иммунитет к этому вниманию. Редакторы журналов и фотографы звали ее в модели, но Мэдди всегда отказывалась. Считала, что красота – не ее заслуга. Красоту просто надо принять к сведению, как то, что ты левша, например. Она не думала о своей красоте. Другие девушки наряжались для вечеринок, брали друг у друга одежду, вдевали серьги, которые для особого случая вытащила из шкафа мама, а Мэдди даже не пыталась это делать. Обычно она была в старой отцовской рубашке, мешковатом свитере и джинсах. И все равно, где бы Мэдди ни появилась, мужчины забывали о своих спутницах и смотрели на нее, хотя не у многих хватало духу подойти познакомиться. Было в ней что-то отличное от других, ее настоящую за красотой способен был различить не каждый.

Я-то видел. Мы всегда хотели поступать в Йель вместе, но после того, как Мэдди окончила школу для девочек в Мэриленде, а я свою в Массачусетсе, реальность оказалась даже едва ли не лучше мечты. У нее тогда была машина. Классическая красная «Эм-Джи» с откидным верхом, которую ей подарила бабушка. Первый курс превратился в неясное мелькание выходных на Манхэттене, ночных клубов и затуманенных гонок по шоссе, когда мы в последнюю минуту выезжали, похмельные и веселые, в понедельник утром на занятия.

А на втором курсе Мэдди влюбилась в Гарри. Мы учились в разных колледжах. Он в Девенпорте, мы с Мэдди в Джонатан-Эдвардс. Мы его, конечно, видели. В баре «Мори», где он обычно был окружен друзьями, пил пиво или праздновал очередную победу. Гарри был популярен, и, честно говоря, заслуженно. Мэдди его сразу невзлюбила, в чем я должен был бы увидеть знак.

– Он только о себе и думает, – заявила она в один из наших вечеров, проведенных вдвоем, как это чаще всего и бывало.

Она хотела высмеять его, презирать его за то, что видела в себе самой. Но, оборачиваясь назад, я понимаю, что они были похожи на двух львов, ходящих кругами друг вокруг друга. Все шло или к смерти, или к одной жизни на двоих.

Мэдди и я остались друзьями – разве могло быть по-иному? Она составляла мне компанию по ночам с тех самых пор, как впервые вылезла из своего окна на втором этаже, чтобы пойти со мной ловить светлячков. В детстве мы тихо выкатывали велосипеды по гравийной дорожке и устраивали полуночный побег на пляж, где жгли костер из выброшенного морем дерева и слушали, как плещут о берег волны, пока мы делимся сокровенными мыслями и мечтами.

Правда, нам приходилось вести себя осторожно. Мои родители часто уезжали, и я оставался на попечение Женевьевы и Роберта, бездетной швейцарской пары, которая присматривала за домом. Низкорослая, крепко сбитая Женевьева готовила еду, Роберт водил машину и ухаживал за садом. Оба они к десяти часам уже ложились спать и полагали, что я тоже лег. Я был единственным ребенком, пухлым книгочеем, так что едва ли они могли вообразить, будто у меня есть тайная ночная жизнь. С отцом Мэдилейн было сложнее. Он ее бил, если ловил, когда она пыталась удрать. Однако ее это не останавливало.