Список ненависти - Дженнифер Браун

Крис Саммерс с Джейкобом Кинни заставляли меня страдать, и порой мне бывало так плохо, что проведенные в школе часы приносили одни мучения, но я никогда не хотел умереть. Однако после стрельбы я чувствовал себя никчемным трусом. Полиция искала информацию, а я обладал ею, но слишком боялся ее дать. Валери прошла весь ад вдоль и поперек, чтобы очистить свое имя, а я побоялся выручить ее. Я отчаянно трусил и чувствовал дикую вину за свой страх. Копы разыскивали Джереми Уотсона. Весь город разыскивал Джереми Уотсона. Все нуждались в ответах, которые имелись у него, но никто не мог его найти. А я знал, где он находится. И ничего не сказал.

В итоге от самоубийства меня удержали мысли о газетных заголовках. Я страшился, что обо мне напишут: «Жертва издевательств на почве нетрадиционной сексуальной ориентации повесился в ванной».

Все ведь увидят только одно – нетрадиционную сексуальную ориентацию. В статьях ни слова не будет сказано о Списке ненависти, о Валери, Джереми Уотсоне, о том, что случилось за день до стрельбы, или о тех секретах, которые рвали мое сердце на части. Мама будет плакать и говорить репортерам, что не знала о моей ориентации и что я мог бы во всем ей признаться. Она будет винить себя. Отца будет мучить вопрос, почему я просто… ничего не сказал.

Никто не узнает правды. Да и важна ли уже эта правда?

* * *

Мэйсон пришел ко мне в вечер выпускного бала. От скуки.

– Больше ни за что не пойду на дурацкие танцы, даже если мне заплатят, – сказал он, запустив руку в пакет с попкорном из микроволновки, который уже сто лет валялся у меня на полу. – Видел бы ты, как нелепо выглядел Дьюс в костюме. Он теперь под каблуком у Стейси.

– Валери на танцы пришла? – спросил я, зная, как прозвучит мой вопрос, но уже не волнуясь об этом. Ник умер. Все изменилось. Так какая разница?

– Откуда ж мне знать, блин? – Мэйсон сунул в рот попкорн. – Но Дьюс видел ее на кладбище. На могиле Ника. Страшно злился, что она долго там не появлялась.

– А ему-то какое до этого дело?

– Ну как же. Она ведь виновата. Валери знала о планах Ника. Должна была знать. И ничего не сказала. Она во всем обвинила Ника. По-моему, если ты знаешь, что произойдет что-то плохое, и ничего не говоришь, то также виноват. Все равно что сам на курок нажимал.

У меня упало сердце, во рту пересохло. Я прочистил горло.

– Может, она узнала об этом слишком поздно.

– Сейчас еще не слишком поздно. Она должна сознаться. – Мэйсон скривился и кинул пакет с попкорном обратно на пол. – Гадость какая. Пойдем купим нормальной жратвы.

Но я не мог никуда идти. Кружилась голова, потели ладони. Казалось, меня вот-вот стошнит. Я выпроводил Мейсона, сказав, что меня не выпускают из дома, и остаток вечера просидел на полу спальни с канцелярским ножом в руке, дрожа, плача и бормоча: «Я не могу признаться, не могу рассказать…мне нужно рассказать, но я не могу… мне нужна помощь, я недостаточно сильный, они были правы – я слабый».

Я не хотел умирать. Но и жить так дальше тоже не хотел. Не хотел быть человеком, который знал и ничего не сказал. Не хотел быть человеком с этой… картинкой… в голове – картинкой того, как умирает Крис Саммерс. Не хотел быть человеком, который знает, что Джереми Уотсон – таинственный монстр, которого все вокруг ищут, – скрывается в доме своего двоюродного брата в Уорсо, Миссури. Я не хотел больше встречаться лицом к лицу с Джейкобом Кинни, Дьюсом и даже Валери.

Солнце село, и моя комната погрузилась во тьму, а я все сидел на полу. С подбородка на грудь капали слезы, слюни и сопли. Рука так сильно сжимала нож, что занемели пальцы. Я бесконечно повторял самому себе, как мне жаль, как я зол, все повторял и повторял и повторял…

Таким меня и нашел отец.

– Что за… Дэвид? Что происходит? – Он включил свет, и мы оба заморгали.

В комнате слабо запахло растворителем, и я снова разрыдался.

– Пап… – завыл я, как малыш в машине. «Заткнись, Дилан, черт тебя подери!».

– Господи! – выдохнул отец, бросился ко мне и отобрал нож. Ему пришлось разжимать мои пальцы один за другим – я держал его так долго и так крепко, что они не разгибались. – Ты… Ты… – Он обхватил мое лицо ладонями, развернул к себе и лихорадочно оглядел. – Что случилось?

Папа сел на корточки рядом со мной, схватил за плечи и встряхнул.

– Скажи что-нибудь!

И я сказал.

Наконец-то сказал.

Одиннадцатый класс

204. Все они. ВСЕ!!! ОНИ!!!

204. Все они. ВСЕ!!! ОНИ!!!

204. Все они. ВСЕ!!! ОНИ!!!

Когда я услышал, что Ник со всем разберется, у меня внутри все перевернулось. Ник с Валери вошли в школу, а я побежал за мистером Энгерсоном, который всегда, всегда, всегда стоял у автобусной остановки, не давая никому веселиться.

Всегда…

Но не второго мая.

Я обежал всю автобусную петлю в поисках его, заглядывая в открытые автобусные двери и промежутки между автобусами. Он только что торчал где-то тут. А теперь его нигде нет. Миссис Тейт, наш психолог, стояла далеко от меня, у главного входа в школу, и на секунду я замер, отчетливо слыша тиканье невидимых часов. Мне нужно было принять решение, и быстро – до того как выйдет время.

Я был на полпути между Тейт и входными дверями. Мог либо перехватить ее и что-нибудь сказать, либо войти в школу, попытаться найти Ника и остановить его сам. Я сделал неправильный выбор.

У миссис Тейт была портативная рация. Как и у мистера Энгерсона, и у офицера Белкина – нашего школьного охранника. Тейт могла связаться по рации с Белкиным. Он мог добраться до Ника прежде, чем случилось непоправимое. А мог и не добраться. Я этого уже никогда не узнаю, потому что решил не обращаться к миссис Тейт.

Я решил войти в школу. И найти Ника.

В коридорах, как обычно, было полно народу, ребята неохотно расходились по классам. Никто не спешил, потому как никто не жаждал идти на уроки. Наступил май. Всем плевать на опоздания.

Я пробился, протолкался, протиснулся сквозь толпу школьников, слыша за спиной недовольные и раздраженные восклицания. Мне было не до них.

Первый выстрел прозвучал, как только я зашел в столовую. Несколько человек испуганно вскрикнули, но больше никто никак не отреагировал, словно все посчитали происходящее шуткой. Я знал, что это не шутка, но очень хотел верить в обратное. Поверх голов я видел какую-то сумятицу у стены. В середине столовой мелькнула черная куртка Ника, затем раздался крик:

– Господи! Кто-нибудь! Помогите!

Я бы узнал этот голос где угодно.

– Валери! – бросился я вперед.

Я пытался добраться до нее, но стоило мне начать двигаться, как раздался еще один выстрел и до людей наконец-то дошло, что кто-то устроил настоящую перестрелку. Повсюду кричали и визжали, переворачивались столы. Толпа тащила меня за собой назад. Я тщетно пытался пробиться сквозь нее. Чем дальше я продвигался в столовую, тем сильнее толпа уволакивала меня назад, к выходу. Мне наступали на ноги, пихали локтями, затем кто-то сильно ударил меня по голове и я упал.