Тени в переулке - Эдуард Хруцкий

Познакомил меня с ним Борис Войтехов, документальный сценарист и журналист. Сегодня уже все забыли, что первую премию американской киноакадемии «Оскар» получил именно он в годы войны за сценарий фильма «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой».

Юрий Кротков, как говорил Войтехов, «находился в центре половой жизни Москвы». Изумительный рассказчик, Кротков знал необычайное количество веселых и занятных историй. Во многих он принимал непосредственное участие, хотя его роль в них частенько была не самая героическая. Но он совершенно не стеснялся, что слушатели могут воспринять его человеком, попавшим впросак.

Он родился и жил в Тбилиси. Оттуда в 1940 году приехал поступать во ГИК – так тогда именовался Институт кинематографии, без приставки «Всесоюзный». Когда началась война, он с институтом уехал в эвакуацию, затем вернулся в Москву, а его комната в коммуналке оказалась занята.

Но в Москве работали чекисты из Тбилиси, друзья его отца, художника, к ним и пошел будущий кинодраматург. Один из них, поклонник его матери, известной актрисы, был не кто иной, как Богдан Кобулов. Он принял Кроткова и послал людей разобраться, что произошло.

А все было чрезвычайно просто. Домоуправ банально продал жилплощадь эвакуированного студента. В те годы в Москве такие истории случались весьма часто. Квартиры эвакуированных продавали за ценности и деньги.

Что касается Кроткова, то НКВД немедленно навел революционный порядок. Кротков въехал в свою комнату. Но ввиду того что туда был вселен известный украинский инженер, чекисты приняли воистину соломоново решение. Домоуправа арестовали, а его квартиру отдали инженеру.

Правда, в то время, о котором я пишу, у Юрия Кроткова уже была хорошая квартира в отличном доме на Чистопрудном бульваре.

Мне не довелось бывать там, но знакомые рассказывали, что она была прекрасно обставлена антикварной мебелью и всех пришедших поражала огромная библиотека.

В 1959 году в Москве открылся Первый международный кинофестиваль. Штаб его находился в гостинице «Москва», там же жили и именитые гости. В ресторане на седьмом этаже гостиницы расположился пресс-бар, работавший практически круглые сутки. Впервые в Москве в открытой продаже появились фирменные сигареты и всевозможные напитки. Все любители развлечений стремились попасть в это увлекательное место. Еще бы! За столом сидели знаменитые артисты, которых мы видели в редких зарубежных фильмах, попадавших в наш прокат.

Но пройти в гостиницу было непросто. Туда пускали только людей, аккредитованных на фестивале. Достать пропуска было крайне тяжело. Но мне это удавалось, так как в гостинице сидела бригада из МУРа, оберегающая имущество иностранных кинозвезд, и опера помогали мне провести с собой друзей.

Ах, этот пресс-бар, кусочек сладкой жизни, которую мы видели только в кино!

Внизу, на улице, шла привычная жизнь с призывами партии, путевками комсомола, а на седьмом этаже играл лучший московский джаз, танцевали с нашими кинодеятелями жгучие мексиканские красавицы. Николь Курсель и Марина Влади, забыв о диете, ели котлеты по-киевски и запивали их вином.

Конечно, почти каждый вечер там появлялся обаятельный Юра Кротков в окружении целого цветника очаровательных девиц. Каждый человек, аккредитованный на фестивале, носил на груди значок. У меня на нем было написано «Пресса», у многих – «Гость», а у Кроткова висел самый престижный знак – «Участник». Эти знаки давали только тем, чьи фильмы были выставлены в конкурсной и внеконкурсной программах.

Какой фильм сценариста Кроткова участвовал в показе, не знал никто.

Так уж случилось, что я познакомился с дамой из его компании. Звали ее Лена, она работала переводчицей, за столом говорила с Кротковым только по-английски, который он прекрасно знал, и была хороша собой.

Ничто прекрасное не длится вечно. Окончилась сказочная жизнь Первого московского. Потом я был аккредитован на многих других фестивалях в столице, но такого ощущения волшебства, как в 1959 году, не испытывал никогда.

А с Леной я увиделся в одной веселой компании, и у нас начали складываться некие отношения. Мы бывали в ресторанах, театрах, на вечеринках у друзей. Но я не знал ее телефона, она всегда звонила сама, не позволяла себя провожать и не соглашалась заехать ко мне на улицу Москвина на чашку кофе перед сном.

Я относился к этому с некоторым удивлением, но спокойно. Наш роман часто прерывался моими командировками в Сибирь, на Дальний Восток, на Север, так что меня не очень задевали странности моей приятельницы.

Но однажды закружило нас бабье лето. И начался московский круиз. Сначала веселая компания в доме на Сретенке, потом кафе «Националь», а в сумерках – ресторан на Речном вокзале, где еще работала открытая веранда.

Темная вода, огоньки судов, качающихся в ней, плачущий саксофон на эстраде и розовое шампанское, кружащее голову. Потом такси и переулок рядом с Пятницкой, старый доходный дом, квартира.

Она растолкала меня, когда за окном еле-еле рассеялся осенний полумрак.

– Скорее, скорее. Слышишь? Ты должен уходить. Я посмотрел на часы. Было пять утра.

– Что, муж с ночной смены возвращается?

– Уходи.

Голос ее был неузнаваемо злобным. Я быстро оделся, вышел в другую комнату, где оставил галстук – он лежал на светло-желтом финском бюро.

И тут я увидел детские книжки в ярких обложках. Я взял одну, пролистал. Книжка как книжка. Лишь на задней обложке была фотография автора – моей подруги, только имя у нее было совсем другое.

И еще я пролистал верстку новой книги.

– А мы, оказывается, коллеги! – удивился я.

– Иди и забудь все, что ты здесь видел, – жестко ответила Лена.

И выражение лица соответствовало ее тону. Выражение участкового, выселяющего тунеядца.

Я оглядел комнату и заметил все, что пропустил прошедшей ночью, возбужденный пузырьками шампанского: бар, полный иностранных бутылок, красные пачки сигарет «Пэлл-Мэлл» на столе. Я очень любил эти прекрасные сигареты без фильтра, которые тогда или привозили из-за «бугра», или покупали у фарцовщиков за крутые деньги.

Я нахально взял пачку и вышел из этой непонятной квартиры. Странное ощущение тревоги не покидало меня, пока я шел по утреннему городу. И потом оно иногда возвращалось ко мне.

Я рассказал об этой истории своему другу, московскому сыщику Игорю Скорину. Он выслушал внимательно и сказал:

– Беги от этой бабы со скоростью света. Ты столько лет крутишься в МУРе, неужели не понял, на какую квартиру по пьяни она тебя приволокла?

После возвращения из Целинограда в 1963 году я узнал, что Юрий Кротков этим летом остался в Лондоне. Знающие киношные люди поведали мне, что он написал письмо с просьбой послать его в Лондон, так как он работает над кинополотном о Владимире Ильиче Ленине. Кротков был человек проверенный, тема сценария весьма актуальна, и ЦК разрешил поездку, но в составе делегации.