Тени в переулке - Эдуард Хруцкий

И снег закружило в Камергерском. Ночной, ватный, по-осеннему сыроватый. И исчезли фонари и вывески ресторанов, словно ноябрьский снег смыл их, и загорелись особенным светом старые названия. Зеленым – вывеска «Сберкасса», сине-красным – «Кафе «Артистическое», молочно-белым – «Детское питание».

И в глубине переулка, который назывался проездом МХАТа, я увидел человека в сереньком пальто, немыслимо скользящего по укатанному декабрьскому тротуару. Человек спешил, потому что часы на Центральном телеграфе с небывалой беспощадностью отсчитывали последние сорок минут 1966 года, а в обычной сумке-авоське у припозднившегося пешехода лежали три бутылки шампанского.

Это был я, несколько месяцев назад перебравшийся с улицы Москвина в проезд МХАТа. Я вернулся из командировки и выяснил, что Новый год на носу, а шампанского нет.

И бросился я в для других закрытый пивбар, называемый «Яма», где местные завсегдатаи готовились широко отметить Новый год. И мой дружок, актер Валя Голубенко, в одно касание достал мне три пузыря с головками из фольги.

– Не разбей, – прогудел он на прощание, – я здесь посижу с ребятами и заскочу к тебе.

И я бежал по проезду МХАТа, боясь поскользнуться и расколотить свою ночную добычу. Бежал и был счастлив, что после нескольких лет неудач и крупных неприятностей все у меня стало складываться.

А главное, дома ждали меня хорошие люди, которых я нежно люблю.

Сначала он назывался Спасским, потом Газетным, а позже Камергерским. В 1925 году его переименовали в проезд МХАТа, а после колбасной революции вернули название Камергерский. Весь переулок – один квартал. По шесть домов с каждой стороны.

Но я расскажу о проезде МХАТа, в котором жил аж целых восемь лет и который по сей день вспоминаю тепло и нежно.

Впервые я попал сюда в 1944 году. Январь. Меня везут в Художественный театр смотреть «Горячее сердце» Островского. Мне и раньше нравилось ходить в театр. Как каждого мальчишку, меня увлекало зрелище, происходящее на сцене, не более того.

Но здесь все было иначе. Поднялся занавес, и я увидел рощу и речку вдали и пение птиц услышал. Я прождал два акта, мечтая, чтобы пьеса эта никогда не кончалась.

Но всему, особенно хорошему, приходит конец. И я очутился в заснеженном переулке, продуваемом ветром. Сказка кончилась, и надо было возвращаться домой, в стылую квартиру, к лампочкам, горящим вполнакала, к поленице дров в коридоре, к печкам-буржуйкам, стоящим в комнатах.

С тех пор я полюбил МХАТ и посмотрел практически все спектакли, кроме сочинений обласканного властью Анатолия Сурова вроде «Зеленой улицы».

Позже, когда я перееду жить в дом напротив театра, я буду ходить сюда почти ежедневно, смотреть, как играют мои друзья-актеры. А их у меня во МХАТе было очень много.

* * *

Сегодня на доме номер 2 вечерами горят буквы «Гута-Банк», а когда-то, в 1961 году, была столовая. Московские власти, находясь в постоянной заботе о нас, сирых, решили открыть в Москве несколько ночных столовых, наверное, для того, чтобы выгнанные из дома московские мужики и, вполне естественно, приезжие могли в любую минуту съесть рассольник, бефстроганов и запить все это компотом из сухофруктов.

Нетрудно догадаться, что круглосуточные общепитовские точки немедленно превратились в ночные клубы. Спиртное там не подавалось, хотя принести с собой и распить бутылочку под микояновские котлеты было делом вполне нормальным.

Но где возьмешь водку ночью? Вот поэтому вокруг столовой всегда клубились «добрые» люди, продававшие страждущим «белое хлебное вино».

Я тогда жил еще на улице Москвина, а в соседней квартире обитала дама по имени Галя. Она работала буфетчицей в знаменитой пельменной «Зеленый огонек» и, видимо, за большие заслуги в деле столичной торговли была переброшена на боевой участок – ночную столовую. Отношения у меня с ней сложились самые добрые, как говорили в то время – «шоколадные», и поэтому при появлении нашей компании в этом оазисе чувственных удовольствий она никогда не отказывала нам в спиртном.