Крыши Тегерана - Махбод Сераджи

Человек в страхе оборачивается; лицо его выкрашено черным, блестят круглые очки.

— Доктор? — прищурившись, шепчу я.

Он застывает на месте, и я знаю, что у нас обоих перехватывает дыхание. В глазах его мелькает то страх, то сожаление, то осуждение, а может быть, гнев? Проходят мгновения, показавшиеся вечностью, и он убегает, не ответив. Я в полном смятении остаюсь стоять с колотящимся сердцем.

Утром всю округу удивляют расклеенные на стенах красные розы.

— Кто их расклеил? — хочет знать один.

— Что это значит? — спрашивает другой.

— О, Красная Роза, — с понимающим видом говорят некоторые.

— Красный — это цвет любви, — говорит один другому.

«Это и цвет крови», — думаю я, и у меня падает сердце, когда я представляю, на какой риск пошел мой друг. Если САВАК когда-нибудь узнает о причастности Доктора к этому, с ним будет покончено.

Только через пять дней Доктор приходит ко мне на крышу.

— Послушай, я уезжаю, — сообщает он, тревожно обшаривая взглядом горизонт. — Некоторое время меня здесь не будет.

— Куда ты едешь? — спрашиваю я тусклым от отчаяния голосом.

— В деревню на севере у Каспийского моря, с группой моих университетских друзей.

Доктор поспешно добавляет:

— Ничего особенного, мы ездим каждый год.

Я вспоминаю прошлое лето — тогда он не уезжал. Его ложь приводит меня в ярость. Должно быть, он это чувствует, потому что продолжает не сразу.

— Люди в деревнях нуждаются в образовании, — увлеченно рассказывает он. — Мы будем учить взрослых читать и писать. Мы будем рассказывать о проблемах здоровья. Будем помогать им рыть колодцы и знакомить с эффективной ирригационной техникой.

— Неужели? — выпаливаю я. — Правительство недоверчиво относится к людям, занятым подобной деятельностью.

Он потрясен как моими словами, так и тоном, которым они произнесены.

— Когда я вернусь, то собираюсь жениться на Зари, — говорит он. — Мне надо остепениться. Я так сильно ее люблю.

Меня оглушает имя Зари и то, как он спокойно объявляет о своей любви. Неожиданно весь мой гнев из-за его бездумной храбрости растворяется в безграничной теплоте его кротких карих глаз.

— Она знает?

— Нет. Это будет наш секрет, ладно?

— Ладно, — соглашаюсь я, стараясь не обращать внимание на резкую боль в груди.

— После того, что все мы видели по телевидению несколько дней назад, — добавляет Доктор, имея в виду суд над Голесорхи, — мне в жизни нужна Зари.

Его глаза наполняются слезами.

— Голесорхи — самый сострадательный из известных мне людей, и вот его ставят к стенке и расстреливают, как обыкновенного преступника.

Он небрежно смахивает с лица слезы.

— Пришло время… — с жаром начинает он, но умолкает.

— Время для чего?

Доктор глубоко вздыхает, потом с улыбкой спрашивает:

— Что для человека самое ценное?

— Жизнь, — без колебаний отвечаю я.

Он добродушно смеется и качает головой.

— Время. Время — самое ценное из того, что у нас есть.

Он дотрагивается до моего плеча и говорит:

— Пришло время понять, что больше нельзя терять время. Не сознание людей определяет их общественное бытие, а общественное бытие определяет их сознание. Знаешь, кто это сказал?

Я называю Карла Маркса, и он снова улыбается, но не подтверждает ответа. Я вспоминаю наших старух, которые все приписывают Богу — включая самые ужасные бедствия — и не могут истолковать причины необъяснимо немилосердных деяний Бога. Я быстро останавливаю поток богохульных мыслей и предусмотрительно кусаю кожу между указательным и большим пальцами. Этот жест следует применять, когда человек грешит кощунственными словами или мыслями, и тогда Бог его простит, а не обрушит ему на голову свой гнев.

Доктор запускает руку в карман и достает книгу под названием «Овод».

— Это тебе, — говорит он. — За нее дают как минимум полгода, так что будь очень осторожен.

Я беру книгу и быстро засовываю в боковой карман куртки.

— Она станет самой ценной моей вещью, — даю я обет.

Мне так стыдно из-за тайных чувств к Зари, тем более что они наверняка написаны у меня на лице.

— Что касается плакатов… — опустив голову, начинает Доктор.

Я перебиваю его.

— Не знаю, кто их расклеил, но это было здорово.

Он поднимает голову и смотрит на меня поверх круглых очков. Лицо его принимает задумчивое выражение.

— Вот оно — Это, — говорит он.