Санки, козел, паровоз - Валерий Генкин

Воришка был скор —

Вернул все, что спер,

И обещал исправиться.

И хотя сам Виталик понял, что за Маршаком ему все равно не угнаться, Матушка Гусыня не оставляла его в покое целую неделю, принуждая то и дело хвататься за карандаш. «Посмотрим, посмотрим, — бормотал он, — что тут наваляла эта птица». Ага: Over the water and over the lea, / And over the water to Charley. За морями, за лесами, за широкими полями жил да был Чарли — тот еще парень, выпивоха и бабник: Charley loves good ale and wine, / And Charley loves good brandy, / And Charley loves a pretty girl / As sweet as sugar candy. Что называется, сладкоежка. Дальше следует рефрен за морями и проч., и Гусыня заявляет, что нет и не будет у нее для Чарли ни доброй закуси — I’ll have none of у our nasty beef ни, как понял Виталик, сырья для пива — I’ll have попе of у our barley, но определенно найдется немного муки тонкого помола, чтобы испечь проказнику пирожок.

Вот как распорядился этим текстом Алик Умный:

Любит Чарли эль, вино,

По лесу прогулку,

Любит Чарли юных дев,

Сладких, словно булка.

Только нету у меня

Ни вина, ни мяса.

Нет в запасе ячменя,

Пива нет и кваса…

Здесь образ Чарли получил дальнейшее развитие. Кроме выпить-закусить-прижать девчонку он обрел склонность к неспешным прогулкам среди дубов и вязов добрых старых английских лесов. Пора листопада, к примеру. Шуршит Чарли палыми листьями, какой и кончиком стека подденет, полюбуется и дальше бредет. Одно слегка озадачило Виталика — пристало ли Чарли пить квас?..

И он захотел сказать свое слово:

За морями под горой

Сидит Чарли удалой.

Любит он вино и бренди,

Любит добрый эль,

Любит девушек красивых,

Сладких, словно карамель.

За морями под горой

Сидит Чарли удалой.

Ни вина, ни девушки —

Завести интрижку, —

Только пригоршня муки,

Чтоб испечь коврижку.

Он так привязался к Чарли, что, встретив его снова уже в другом произведении, даже огорчился, поскольку этот малый превратился в отпетого жулика:

Charley, Charley,

Stole the barley

Out of the baker’s shop.

The baker came out

And gave him a clout,

Which made poor Charley hop.

Краткое содержание: кое-кто у кое-кого кое-что спер и за это получил по шее.

У кондитера у Пита

Чарли спер большое сито —

эх, надо бы Питера, что с кондитером дает хорошую внутреннюю рифму «кондитера-Питера», но тогда сито летит к черту —

Да еще прихватил карамели.

Только Пит — мужик что надо,

Так отделал ситокрада,

Что не мог тот сидеть две недели.

Довольный собой, Виталик ревниво заглянул в перевод Алика:

Честнейший малый Чарли —

Простите уж меня —

Украл из лавки пекаря

Три меры ячменя.

Но вышел тучный пекарь

Со скалкой (или без?),

Удар — и бедный Чарли

Подпрыгнул до небес.

В общем, заключил Виталик, все молодцы. Ро-ро-ро, цы-цы-цы.

Была у Матушки еще мичуринская (или лысенковская?) история о том, как на ореховом деревце выросли мускатный орех и золотая груша, на что специально прибыла посмотреть дочь испанского короля. Виталик, недолго мучаясь, написал:

Вот лещина у ворот,

А на ней, послушай,

Вырастает каждый год

Золотая груша.

Из большого интереса

К этой груше виду

К нам кастильская принцесса

Скачет из Мадрида.

«К этой груше виду» — мнэ… Он покраснел. Да и в Кастилии ли Мадрид? Оказалось — вовсе нет. Он снова поскреб затылок и, посовещавшись с собой, заменил кастильскую принцессу на испанскую, а заодно похерил милое сердцу, но корявое «этой груше виду»:

Из большого интереса

К этому растенью

К нам испанская принцесса

Скачет с нетерпеньем.

Ну и знаменитая «Тетя Трот и кошка сели у окошка» Самуила Яковлевича у нахального Виталика обрела такой вид:

Леди Трот и рыжий кот

Как-то за обедом

Ели шоколадный торт

И вели беседу.

— Вы танцуете фокстрот? —

Спрашивает леди Трот.

— Я стесняюсь светских дам,

Разве с мышкой по средам.

— Это, право, чересчур

Для приличной кисы.

Кот сказал, подумав: — Мурр,

А могу и с крысой.

Прошло двадцать лет, встречаемся все реже. Разве здесь, в машине, ну и на кладбище, три раза в год: по весне — прибраться, в день рождения, ну и — в день смерти… Недавно прочел я роман одного португальца, Вержилио Ферейры. Монолог немощного старика, обитателя приюта для престарелых, обращенный к покойной жене. Но мы-то с тобой разговариваем — ты не молчишь, задаешь вопросы, поправляешь, когда я завираюсь… Тот старик был откровенен до бесстыдства — видно, знал, что жена его не слышит. А я все еще робею, стесняюсь с полной откровенностью говорить о своих женщинах, тех, что были до тебя и — особенно — одновременно с тобой. Их мало, но были же. Разве когда-нибудь… Что? Какие новости? Вчера, скажем, поехал подавать документы на визу, Ольгу навестить. Стою в вестибюле метро «Спортивная», головой верчу, вижу — симпатичный сухонький старичок интеллигентного вида прислонился к колонне и читает «Новую газету». Родственная душа. Я к нему. Будьте любезны, то-се, как пройти к Большому Саввинскому переулку? А он оживился, головку набок склонил и — мне:

— Непростая задача, молодой человек, но вы обратились по верному адресу. Кто-кто, а я вам помогу. Вы поднимаетесь из метро и оказываетесь на улице сколькотолетия чего-то там — никак не запомню сколько и чего, но другой улицы там просто нет. Идете по ней направо до пересечения с улицей Усачева. Но! Не вздумайте свернуть на Усачева — это не доведет до добра. Не дайте себя сбить с толку, продолжайте движение, пока не увидите, как изящным плавным загибом от вас уходит влево Малая Пироговская. Так вот — вам туда не надо. Стисните зубы, преодолейте соблазн, топайте дальше…

— В сторону Новодевичьего монастыря? — робко прервал я его.

— Вам Большой Саввинский нужен или монастырь? Говорите сразу не отнимайте у меня время. Вы знаете, сколько стоит мое время? Вам и не снились такие деньги, иначе вы бы в метро не ездили, а сели в такси и назвали нужный адрес. Но раз уж вы обратились ко мне, слушайте, повторять не буду: вы игнорируете Малую Пироговскую, отвращаете от нее лик свой, ибо буквально через несколько метров вас встретит Большая.