Декоратор. Книга вещности - Тургрим Эгген

Неистовые аплодисменты, звон сдвигаемых бокалов. Я кланяюсь, коротко и смущённо.

Конечно, я горжусь тем, что сделал. Но чувство гордости затмевает унизительность положения дрессированной мартышки Йэвера. Утешает лишь, что этот цирк ежедневно, если не ежечасно, происходит в какой-нибудь точке земного шара. Некто вкладывает всю душу и умение в строительство или убранство дома. Всё идеально. Затем он отдаёт ключ хозяину, который немедленно поганит интерьер: или повесит картину, отвратительную, как гнойная, зловонная рана. Или перекрасит стену в ядовитый оттенок. Или притащит кресло, похожее на кошачью отрыжку, зато такое удобное. Или разведёт фикусы в псевдоклассических горшках. Или загадит подоконники и каминные полки безделушками и сувенирчиками... тут Йэверу не повезло. У него нет в распоряжении ни подоконников, ни каминной полки.

Если не научишься жить с тем, что совершенство — вещь совершенно преходящая, можно сойти с ума. Главное не оглядываться. Сделал — идёшь дальше.

Я раздаю ещё стопку визиток и как могу старательно беседую с гостями, которые, как ни кривись, суть потенциальные заказчики. За ними я сюда и приехал.

Подле только что пополнившего домашнюю коллекцию экспоната — медной скульптуры в метр высотой работы Антона Хорнбэка, которая стоит посерёдке комнаты, что уже побудило кого-то составить на неё пустые бокалы, — я натыкаюсь на Катрине. Она устала от мероприятия. Как и я.

— Как тебе кажется, ничего получилось? — спрашиваю я.

— Что ты! Изумительно! По-моему, у тебя есть все основания гордиться.

— Ты думаешь, твоей маме бы понравилось?

— Никогда не говори никогда, — парирует Катрине. — По крайней мере, она оценила бы простор. Мама не такое чудище, как ты считаешь.

Но вечер ещё не окончен. Йэвер стоит у камина (который пылает с тех пор, как мы пришли), жестикулирует, тычет пальцем. Подзывает меня. Мы подходим вдвоём.

— Мы тут узким крутом заказали столик в «Le Canard», — говорит он, — было бы отлично, если б вы к нам присоединились.

— К сожалению, я думаю, что не...— начинаю я.

— Сигбьёрн! — обрывает Катрине. — Разве мы не можем?

— Плачу я, — говорит Йэвер. — Хотя сейчас ты вроде при деньгах?

Он перевёл деньги на мой счёт, так надо понять. Тогда мы можем себе позволить не только ресторан.

— Впрочем, ладно, давай поедем, — говорит Катрине, как будто это она артачилась.

Она зачарована камином, стоит гладит выпирающие пышные женские формы, отлитые в бетоне.

— Это на тебя непохоже, — говорит Катрине мне.

— Чудо, правда? — вклинивается Йэвер. — Я б сказал, идеальный контраст с общим духом суровой мужественности, царящим в доме. Только о том и говорят. Все в экстазе.

Катрине проводит пальцем по круглой выемке в животе, залезает в пупок.

— Попахивает порнографией, — говорит она и улыбается.

— Теперь понимаешь, почему я слегка удивился, когда тебя увидел? — продолжает Йэвер. — Я представлял тебя чуть менее субтильной.

Она смеётся:

— Нет-нет, я тут ни при чём. Да, Сигбьёрн?

Вдруг разговор обернулся тягостным.

— Камин не имеет отношения к Катрине, — говорю я.

— Тогда расскажи, — просит она.

— Сигбьёрн сперва наворотил здесь камин, который мне решительно не понравился. Мы условились его переделать. Он ни словом не обмолвился, что затеял. А потом раз — и такая красота. В этот камин я прямо влюбился, я не вру.

— А как он сделан? — спрашивает Катрине.

Я заранее сочинил легенду и подыскал имя, но сейчас всё это звучит не как профессиональное объяснение, а как наспех склёпанная отговорка:

— Хокон Дал! Катрине, ты должна помнить. Хокон Дал!

— Что-то не...

— Я уверен, что ты с ним однажды встречалась. Он скульптор. Делает весьма занятные вещи, работает исключительно с обнажённой натурой. Несколько месяцев назад мы разговорились с ним об отливках, которые он сделал. Слепках.

— С кого?

— Не знаю. Модель, я думаю. Профессиональная модель. Он советовался со мной, как этими слепками распорядиться. И я вдруг вспомнил этот разговор, когда Карл-Йорген...

— Эта модель страдает ожирением, — говорит Катрине.

— Трагедия нашего времени, — говорит Йэвер, — в том, что половина мужчин на земном шаре живёт в тоске по пышным женским формам. Они теперь запретный плод. Это самое порнушное в этом камине. Напомни мне, что ты должен уговорить Дала поделиться со мной номерочком этой модели. Не могу упустить шанс познакомиться с такой сдобной помпушечкой-подушечкой.

— Сигбьёрн, тебе нехорошо?

Только после этих слов Катрине я внезапно понимаю, что очень плох. На лбу холодная испарина. Её взгляд пытлив и проницателен, но не может же она понять... впрочем, это роли не играет, потому что перед глазами всё расплывается и приходится уцепиться за камин. Это нижняя сторона женской груди. Сильвиевой. Я едва не отдёргиваю руку, почувствовав тепло, тепло тела, но утверждаюсь в мысли, что это, естественно, жар горящих берёзовых поленьев.

— Похоже, мне не следует пить шампанское, — шепчу я.

Неужели настолько нагревается?

— Может, пройдёмся перед рестораном? — предлагает Катрине.

— Здесь страшно накурено, да? — спрашиваю я.

— Ой, извини, — Йэвер выбрасывает свою сигариллу в камин.

И я чувствую, что камин не только горяч, но и подвижен. Я различаю удары сердца. Ритмичный, сильный пульс. Я опускаю руку пониже, чтобы проверить, прекратится ли сердцебиение. Оно усиливается. Милостивый Боже.

Я проверяю второй рукой, она нащупывает другую часть, спокойный изгиб бедра. Я чувствую пульс и здесь. Тёплые мерные толчки. Мне кажется, я унюхал запах копчёного мяса.

— Сигбьёрн не в силах оторваться от своего детища, — говорит Йэвер.

— Пойдём? — спрашивает Катрине.

— Если хочешь знать моё мнение, — гогочет Йэвер, — это знак — тебе надо больше есть.

Катрине встречает остроту смехом. Бог знает как я отлепляюсь от камина.

Убираю руки. Пульс пропадает. Бредя к выходу на дрожащих, подгибающихся ногах я пытаюсь вызвать пульсацию в пальцах. Это могла быть только она. Я был плох, не в себе, и оттого принял толчки струящейся по моим жилам крови за удары, доносящиеся из бетона, как если б там находился кто-то живой. И на миг я поддался панике, убоявшись, что остальные тоже положат руку на моё творение и почувствуют то же, что и я. Хотя это невозможно.

Но пальцы безжизненны. Ничто в них не пульсирует и не дёргает. Ни когда я со всей силы сжимаю перила на выходе из дома. Ни когда я отчаянно вцепляюсь в ручку задней дверцы такси, везущего нас в город. Ни когда я так сжимаю стакан с аперитивом, что белеют костяшки пальцев, а Карл-Йорген провозглашает «Скол!», и какой-то его прихвостень лезет взглядом Катрине в сине-зелёное декольте. Ничего. Как будто пальцы умерли.