Сад вечерних туманов - Тан Тван Энг

У цветущего деревца рамбутана, в сторонке от толпы, я отыскала тихое тенистое местечко, где можно было спокойно выпить.

Мне удалось уломать Аритомо приехать сюда.

Больше недели прошло с тех пор, как я согласилась, чтоб он сделал на мне наколку. И за это время он ни разу не упомянул о хоримоно, да и я с ним об этом не заговаривала. Глядя на смеющихся и болтающих людей по ту сторону лужайки, я представляла себе, как бы они ужаснулись, узнав, что в скором времени у меня вся спина будет расписана! Попыталась представить, что сказала бы Юн Хонг, но вдруг поняла, что не могу вспомнить ни ее лица, ни даже звучания ее голоса.

Я погнала свои мысли назад, к лагерю, к последнему разу, когда видела сестру, и постепенно ее лицо представало перед моим мысленным взором. Я отправилась проведать ее у окна, принесла ей целое спелое манго. Больше трех недель мне никак не удавалось повидаться с ней, и ее бледное личико в сумеречной тени потрясло меня. Она отказывалась рассказывать, что за беда приключилась, но я упорствовала до тех пор, пока она не призналась, что забеременела. Два дня назад доктор Каназава сделал ей аборт, удалив плод. Больше я ее не видела. Вскоре после этого Томинага тайком вывез меня из лагеря.

Отирая слезы, я увидела приближавшегося ко мне Фредерика.

– Вот ты где! – воскликнул он.

– Магнус не сказал мне, что ты тут. – Я с трудом заставила голос звучать беспечно.

– Только прибыл, секунду назад.

Я не видела его почти год. Он потемнел с виду, от него разило жесткостью сильнее, чем мне помнилось. Я указала на порезы у него на щеках:

– Что стряслось?

– В засаду попал.

Я быстро окинула его взглядом:

– Никаких серьезных ранений, надеюсь?

– Так, царапины. С твоими не сравнить. – Взгляд его обшарил мое лицо, скользнул по всему телу, задержался на бедре, потом снова поднялся к лицу. – Слышал про нападение. Не смог получить отпуск, чтобы проведать тебя. Время было безумное. Карточку мою получила?

– Да. И лилии тоже. Прекрасные были цветы.

Мне захотелось выразить признательность за его заботу, и мне пришла в голову одна идея:

– Ты сколько времени пробудешь?

– Я тут на два дня.

– Мы почти закончили работу в Югири. Если ты с раннего утра свободен, я покажу тебе сад.

– Я его уже видел. В то утро… когда приезжал туда, чтобы отвезти тебя обратно в Маджубу. В первую нашу встречу.

Он явно был раздражен тем, что я, судя во всему, забыла об этом.

– Ах да. Только тогда сад не был готов.

– Не помню, если честно, каким он был, мне показалось – все слишком упорядочено, искусственно.

– Значит, ты не сумел понять, что такое сад.

– Сады, вроде созданного им, предназначены для того, чтобы дергать за чувства, как за ниточки. Я нахожу это бесчестным.

– Даже так?!

Я открыла ответный огонь:

– То же самое можно сказать о любом произведении искусства, литературы или музыки!

Я, не жалея сил, вкалывала в этом саду, а потому гнев охватил меня, когда услышала, что нашелся кто-то, кто порочит его.

– Не будь ты так глуп, так увидел бы, что никто за ниточки ничьих чувств и не думает дергать: чувства открываются чему-то более возвышенному, чему-то вне времени. Каждый шаг, что ты делаешь в Югири, предполагает, что твой ум раскрывается, сад приводит твою душу к состоянию созерцательности!..

– Я слышал, ты теперь живешь с этим джапом.

Причина его колючести стала очевидной.

– Я сплю с ним, если ты об этом.

– Об этом.

Я отступила от него на несколько шагов, повернувшись к толпе гостей на лужайке.

– Впервые я услышала его имя, когда мне было семнадцать. Почти полжизни тому назад, – сказала я, избавляясь от гнева, на смену которому приходила печаль по всему мной утраченному.

– Это всего лишь имя, – выговорил он.

– Нет. Это гораздо больше.

Под приветственные крики и аплодисменты Эмили и Магнус вышли на эстраду. Оркестр разом смолк, оборвав посредине песню, которую исполнял, и заиграл начальные аккорды мелодии «С днем рождения тебя». Приветствия становились все громче. Фредерик глянул на меня, развернулся и скрылся в толпе.

Прямо у меня над головой с ветки свисала оборванная паутина. Я вспомнила рассказанную Аритомо сказку про убийцу, выбирающегося из Ада по нити-паутинке.

Потянулась, чтобы смахнуть паутину с ветки, но в последний момент, прежде чем коснуться ее, удержала руку.

За ужином я молчала, да и Аритомо говорил немного. Когда мы уходили, большая часть еды так и осталась нетронутой.

Оказавшись одна в спальне, я сняла блузку с бюстгальтером, сбросила юбку. Накинула шелковый халат и – босая – вышла в коридор.

Дом погрузился в темноту, слабый свет из комнаты в дальнем конце коридора манил меня к себе. Остановившись в полоске света из открытой двери, я огляделась вокруг. Вода капала с крыши, камни на заднем дворе слабо светились, и мне припомнилось наше путешествие по пещере саланган. Конец коридора, из которого я пришла, казалось, был далеко-далеко. Подтянув поясок на халате, я переступила порог комнаты.

Аритомо сидел в позе сейдза. От угольной жаровни по комнате расходилось тепло. На матах татами была расстелена простыня из хлопка, гладкая и белая. В бронзовой курильнице торчала благовонная палочка сандалового дерева, над которой вилась струйка дыма. Я встала лицом к Аритомо и тоже опустилась на колени, я уже привыкла к такой позе, в коленях и голенях больше не возникало ощущение, будто их медленно растягивают врозь. Положив руки на мат, мы посмотрели друг на друга, а потом поклонились.

Он налил в чашечку саке и предложил ее мне. Я, отказываясь, повела головой, но он настаивал.

– Два дня назад закончилась американская оккупация Японии.

Он поднес свою чашку мне, и я нехотя проделала то же самое со своей, опорожнив ее одним глотком. Водка обожгла мне глотку, выдавила слезы из глаз.

Я встала.

Неспешно развязала халат и дала ему упасть. Холод коснулся кожи, но саке согревало меня. Некоторое время Аритомо внимательно вглядывался в меня. Потом взял большое белое полотенце и обмотал им меня по талии. Велев мне лечь животом на белую простыню, аккуратно сложил мою одежду и убрал ее на мат. Потом подошел и сел на коленях рядом со мной, удерживая в одной руке деревянный поднос с разложенными на нем инструментами. Движения его были выверенными и уверенными: точь-в-точь как во время работы в саду. Он накапал с пальцев воды в каменную чашечку для туши и погрузил туда палочку краски. Вдыхая отдающий сажей запах свежей, новой туши, я представляла, будто нахожусь в кабинете ученого и наблюдаю за его занятиями каллиграфией.