Там, где трава зеленее - Наталия Терентьева

— И не может понять азербайджанская жена, что русскому мужу надо ответить, хотя бы словом, чтобы он очухался, — согласился Толя.

— А про Ефима Борисовича, Сашиного отца… Ну, не любят евреи русских. Почему мне, русской, надо этого стесняться, не говорить об этом, делать вид, что это — не так? За кого стыдно — за себя, дуру дурацкую, или за них, живущих у нас, среди нас, нас легко предающих и нас зачастую презирающих именно по национальному признаку? Не мы их, в первую очередь, не любим, а они нас.

Толя засмеялся:

— Моя бабушка «евреями» называла всех с черными кудрявыми волосами и ничего больше в это слово не вкладывала.

Я кивнула:

— В детстве вокруг меня было больше еврейских детей, чем русских. В нашем доме жили дети писателей, очень известных актеров, врачей Кремлевской поликлиники… Но я тебе честно скажу: национальную ненависть я впервые почувствовала от Ефима Борисовича, который сам женился на обрусевшей украинке, но очень хотел, чтобы Саша привел еврейку — умную, хитрую, ловкую, прижимистую. Черную, рыжую — не важно. Толстую, худую — тоже не главное. Главное — чтоб не гойку. Я даже поначалу всерьез не восприняла Сашины объяснения, когда Ефим Борисович на нашей первой встрече сидел, сидел, потом завздыхал и сказал: «Уж скорей бы ты ушла, что ли…» «Ты хорошая, но просто не наша», — объяснил Саша. А я не поняла и не ушла.

Конечно, Саша-то не поэтому четырнадцать лет кувыркался по моей жизни и в конце концов, сделав неожиданный — для меня, для русской дуры, неожиданный — кульбит, вылетел из нее прочь. Этого я вслух произносить не стала.

— Но может, они правы? — Толя, чуть прищурясь, смотрел на безмятежную гладь моря. — Меня вот раздражает их прижимистость, а их — моя глупая щедрость, она же расточительность и нерасчетливость. Мне они кажутся хитрыми…

— «Хитрожопыми», подсказал бы мой отчим, ему в свое время не хватило еврейской крови для завершения своей аферы.

— Ну да.

— А я им кажусь простоватой до противного.

— Ну тогда уж продолжай в том же духе — «простожопой», — засмеялся Толя.

— У меня слабовато с фольклором… И дальше. Я восторгаюсь их бессчетными талантами и слегка завидую, они же не понимают, как можно быть такой бесталанной и нецелеустремленной. Ефим Борисович как-то сказал мне в сердцах: «Тебе, Лена, надо истопницей работать, а не журналисткой», — когда я «завалила» в своем первом журнале очень интересную тему — то есть все самое интересное, что узнала о герое своего очерка, писать не стала. «Топить — это тоже ответственная работа, Ефим Борисович», — ответила я. «Так не в нашем же доме ты будешь работать», — заметил он.

— А кем он работал?

— Интендантом Московского гарнизона, много лет.

Толя засмеялся:

— Понятно…

Он смеялся, а я увидела его взгляд.

— Ты думаешь, это я все говорю от обиды, это сугубо личное?

Он положил теплый белый камень на мою коленку.

— Ну, если учесть, что от личных обид разрушались империи, начинались войны…

Он улыбнулся. Кинул камешек в море. Погладил меня по ноге. И только тогда я спросила:

— У тебя… есть еврейская кровь?

— А у тебя?

— Ясно… У меня одна капля. Папина бабушка была еврейкой, по маме.

— А у меня две… с половиной. — Он засмеялся. — Саша Роммер звали моего родного дедушку.

— Ага…

Я, наверно, очень внимательно смотрела на его лицо, потому что он стер песок со лба, которого там не было, и спросил:

— Нашла?

— Да вроде нет… Буду теперь искать…

Он опять засмеялся:

— Не найдешь. Люди до тебя уже искали…

— Это когда в разведку, что ли, брали? Так они моего главного метода точно не знали.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее, если можно…

Он так сейчас был похож на озорного бодигарда в буфете, который достал меня своей наблюдательностью и кому я предложила разгадать слово «щука»…

— Ты знаешь, у меня ведь от рождения острый нюх.

Он кивнул:

— Я заметил.

— Саша считал это близостью к животным.

Толя улыбнулся и покачал головой:

— Это, на всякий случай, у человека — признак высокой духовной организации, тебе любой психолог скажет, это научная истина, можешь гордиться.

Я, получив неожиданно высокую оценку за врожденные данные, продолжила смелее:

— Ты знаешь, что у всех наций и рас свой особый запах?

Он кивнул:

— Я читал об этом.

— А я — знаю. И думаю, это не случайно. Однажды, много лет назад я ехала в метро и первый раз близко стояла с негритянским юношей. Я была потрясена его запахом. Это был чужой, другой запах, другого существа, другая формула пота. Потом, позже, учась в университете, я могла по запаху с закрытыми глазами понять — вошел ли в проветренное помещение араб, китаец, негр или европеец. Мы даже спорили с Сашей — на трешку.

Он вздохнул:

— Я надеюсь, ты его по сто раз в день поминаешь не для того, чтобы просто о нем поговорить, правда?

Я растерялась:

— Прости… я как-то…

Он привстал и поправил большой зонт, под которым мы сидели, чтобы на мои ноги не попадало солнце.

— Продолжай, пожалуйста. В любом случае, если я пойму, что так лучше, я убью его, а не тебя. Голову тебе принесу.

— Что я с ней буду делать? — постаралась я поддержать шутку, хотя мне стало чуть не по себе.

Он засмеялся:

— Череп на полку поставишь. Деньги в нем копить будешь. Может, хоть тогда научишься. Ты же по сто раз в день к нему подбегать будешь… целоваться… или так просто… на всякий случай…

Я представила себе…

— Ужас… Толя… Даже в шутку…

— Продолжай, пожалуйста. Спорили на трешку…

— Да. Он как-то мне проспорил сто рублей — столько раз я угадала правильно. Помнишь, у нас стипендия была — сорок рублей. И главное — я чувствовала особый, «чужой» запах, запах другой расы, у своей — особого запаха как будто нет.

— Так, ну у нас-то… — он оглядел пространство вокруг нас с ним, — тут вообще — русский дух или как?

Я засмеялась:

— Вот теперь буду повнимательнее. Принюхаюсь…

— А тебе мужчины других рас не нравились никогда?

— Честно? Мне всегда нравились японцы — абстрактно. Но я не встретила ни одного японца за свою жизнь. Еврея встретила, японца — нет. И даже не знаю, как они пахнут.

Представляю, как бы сейчас обшутился Саша, вывернулся бы наизнанку — я дала такую тему. Толя же просто сказал: