Последнее правило - Джоди Пиколт

Я не сводила глаз с этих губ, когда лошадь упала как подкошенная.

В действительности лошадь не умерла. Она просто поскользнулась на черном льду, и ее передние ноги подогнулись. Я услышала треск.

Мы медленно выкатились из симпатичного экипажа. Генри изогнулся таким образом, чтобы смягчить мое падение.

— Ты как? — спросил он и помог мне подняться.

Я стояла, закутанная в грубое одеяло, пока не приехала полиция. Потом все осмотрели лошадь.

— Отвернись, — прошептал Генри, когда полицейский достал пистолет.

Я попыталась сосредоточиться на надписи на футболке Генри, которая виднелась под расстегнутым пальто: «НЕУЖЕЛИ ИЗ-ЗА ЭТОГО ПРОТОНА Я ВЫГЛЯЖУ ТОЛСТЫМ?» Но звук был таким, что мир, казалось, раскололся надвое. Последнее, что я помню, — это недоумение: кто же носит футболки зимой? Неужели у него всегда теплая кожа? Смогу ли я к ней прижаться?

Я проснулась в чужой постели. Кремовые стены и комод темного дерева. На комоде телевизор. Очень чисто и… безлико. «Я потеряла сознание», — вспомнила я.

— Лошадь… — сказала я.

— М-да… — тихо произнес голос. — Она сейчас скачет в большой карусели на небесах.

Я перевернулась на бок и увидела у дальней стены Генри. Он все еще был в пальто.

— Ты не веришь в небеса, — пробормотала я.

— Я — нет. Но я решил, что ты веришь. Ты как?

Я осторожно кивнула, прислушиваясь к себе.

— А что не так? Разве женщины не падают в обморок постоянно?

Он усмехнулся.

— С твоей стороны это было немного старомодно.

— Где мы?

— Я снял номер в гостинице. Подумал, что тебе нужно будет немножко полежать. — Он покраснел. — Я… не хочу… чтобы ты превратно меня поняла.

Я приподнялась на локте.

— Не хочешь?

— Ну… если только ты сама не против, — запинаясь, проговорил он.

— А это уже смахивает на готику, — сказала я. — Генри, можно задать тебе вопрос?

— Конечно!

— Что ты делал по дороге сюда?

Я протянула руку и почувствовала, как матрас просел под тяжестью Генри. Почувствовала его губы на своих губах и поняла, что отношения развиваются не так, как я представляла, отводя себе роль учительницы молодого, скромного, помешенного на компьютерах ученого. Видя, как Генри ведет себя на работе, мне следовало бы сообразить: программисты двигаются медленно и неторопливо, а потом ждут ответной реакции. И если с первого раза не получается, они будут пытаться снова и снова, пока не пробьются сквозь пятое измерение и не добьются своего.

Позже я сидела в футболке Генри, а он сжимал меня в объятиях. Мы включили телевизор и без звука смотрели программу о приматах из Конго. Генри кормил меня кусочками куриной грудки в панировке (из детского меню), а я думала, каким мудрым было мое решение узнать Генри получше. Глупые футболки, ящики с картинками из «Звездных войн», в которых он хранил кофе, его манера отводить взгляд от женщины — под этой оболочкой скрывался человек, который прикасался ко мне так, будто я сделана из хрусталя. Который иногда с такой силой сосредоточивался на мне, что приходилось ему напоминать: занимаясь любовью, нужно еще и дышать. В то время я подумать не могла, что Генри сможет полюбить кого-нибудь, кроме меня, — даже собственного ребенка. Я никогда и представить не могла, что страсть между нами сплетется в замысловатые нити генетического кода Джейкоба и превратится в бурю, в ураган, который сломает его корни и превратит в аутиста.

Когда я схожу с самолета, Генри уже ждет меня. Подхожу к нему и неловко останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки. Я подаюсь вперед, чтобы обнять его, но он как раз отворачивается к табло, и мне остается обнимать воздух.

— Он приземляется через двадцать минут, — сообщает Генри.

— Отлично, — отвечаю я. — Это отлично. — И смотрю на бывшего мужа. — Мне на самом деле очень неловко.

Генри не сводит взгляда с пустого коридора за защитным барьером.

— Эмма, ты мне наконец объяснишь, что происходит?

Целых пять минут я рассказываю ему о Джесс Огилви, об обвинении в убийстве. С уверенностью утверждаю, что бегство Тео как-то связано с этим. Закончив, я слушаю объявление для пассажира, чей самолет вот-вот взлетит, потом набираюсь смелости и смотрю Генри в глаза.

— Джейкоба судят за убийство? — дрожащим голосом спрашивает он. — И ты ничего не сказала?

— А что бы ты сделал? — огрызаюсь я. — Прилетел бы в Вермонт, чтобы стать нашим рыцарем-заступником? Что-то я в этом сомневаюсь, Генри.

— А если это появится в местных газетах? Как я должен объяснить дочерям, семи лет и четырех, что их сводный брат убийца?

Я отшатываюсь, как будто он отвесил мне оплеуху.

— Сделаю вид, что просто не слышала твоих последних слов, — бормочу я. — И если бы ты на самом деле знал своего сына, если бы проводил с ним время, а не просто каждый месяц отделывался чеками, пытаясь успокоить совесть, ты бы верил в его невиновность.

На скулах у Генри заиграли желваки.

— А ты помнишь, что случилось в нашу пятую годовщину?

Для меня то время, когда мы опробовали все способы лечения и все лекарства, чтобы заставить Джейкоба вновь контактировать с внешним миром, — темное пятно.

— Мы пошли в кино. За долгие месяцы мы впервые остались одни. И вдруг по проходу подошел какой-то человек, нагнулся и заговорил с тобой. Через минуту ты ушла с ним. Я сидел и думал: «Кто, черт побери, этот парень? И почему моя жена ушла с ним?» Я пошел за тобой в фойе. Оказалось, что это отец нашей няни, он работал еще и в группе спасателей. Перепуганная Ливви позвонила ему, потому что Тео истекал кровью. Он примчался, наложил на рану малыша повязку, а потом пришел за нами.

Я уставилась на Генри.

— Я совершенно этого не помню.

— Тео наложили на бровь десять швов, — продолжал Генри, — потому что Джейкоб разозлился и, когда Ливви на секунду отвернулась, перевернул стульчик для кормления.

Теперь я вспомнила. Мы в панике прибегаем домой. У Джейкоба приступ, а Тео истерически плачет. Над левым глазом шишка размером с его кулачок. Генри отправляется в больницу, я остаюсь успокаивать Джейкоба. Неужели можно вычеркнуть что-то из памяти, переписать историю?

— Поверить не могу, что забыла об этом случае, — едва слышно говорю я.

Генри отворачивается.

— Ты всегда видела лишь то, что хотела видеть, — отвечает он.

А потом мы оба видим нашего сына.

— Что за черт? — восклицает Тео.

Я скрещиваю руки на груди.

— Именно это я и хотела спросить.