Убить чужой рукой - Лиза Гарднер

Вернувшись в Южный Бостон, Бобби попытался решить, что ему делать дальше. Доктор права: он устал, проголодался и изнервничался. На сегодня хватит, нужно отправиться домой и отдохнуть. Бобби жил на первом этаже в доме, рассчитанном на три семьи, а два верхних этажа сдавал за небольшую плату. По наследству вместе с домом ему досталась и одна из жиличек, миссис Хиггинс. Предыдущий владелец брал с нее сто пять долларов в месяц на протяжении последних двадцати лет, и Бобби постеснялся менять условия. Южане всегда этим отличались — они заботились друг о друге. И пусть Бобби был чужаком, обосновавшимся по соседству, он чувствовал, что должен следовать здешним неписаным законам. И потому он давал приют миссис Хиггинс и трем ее кошкам за сто пять долларов в месяц, а она в знак признательности пекла ему шоколадное печенье и рассказывала истории о своих внуках.

Наверное, теперь миссис Хиггинс разочаруется в нем. Она любила Сьюзен — точь-в-точь как и все, кто знал Бобби. Сьюзен милая, добрая. Из нее получилась бы идеальная жена во всех смыслах.

Но все кончено. Бобби солгал психологу — наверное, потому, что правда причиняла ему боль. Пять часов назад они со Сьюзен расстались. Фантастика, но так оно и случилось.

Сегодня он проснулся за полдень, сбитый с толку шумом транспорта, наполнившим комнату. Господи, он проспал. Он в чужом доме, у него нет с собой формы — о черт, ну и достанется же ему…

А потом Бобби вспомнил. Вечер, перестрелка, забрызганная кровью комната. Он лежал в постели Сьюзен, слушал, как колотится сердце, и в какой-то момент ему показалось, что сейчас у него случится инфаркт. Он не мог дышать, левую руку покалывало, в груди нарастала острая боль, давила, душила…

Потом он увидел светлую головку Сьюзен, горячую и тяжелую, у себя на плече. Ее обнаженное тело, прижавшееся к нему. Ее левую ногу, обвивавшую его бедро. Простыни, пахнущие лавандой и страстью.

Бобби высвободил руку. Сьюзен пошевелилась, перекатилась на спину, глубоко вздохнула и снова погрузилась в сон. Он смотрел на нее с каким-то непонятным чувством. Ему хотелось коснуться ее щеки. Вдохнуть аромат ее кожи. Он хотел свернуться клубочком и прижаться к ней, как ребенок.

Бобби подумал: если он не вылезет из постели, то день не начнется. Он и Сьюзен могут остаться здесь — ему ничего не придется рассказывать, и она ничего не узнает. Его миром станут ее растрепанные светлые волосы, теплая кожа и простыни, пахнущие лавандой.

Он никогда не станет вспоминать о том, что совершил. Он больше не будет человеком, нажавшим на спусковой крючок. Господи, сколько в жизни дерьма!

Бобби вылез из постели и пошел в ванную, а там вспомнил, что со вчерашнего вечера не заходил в туалет, и помочился с величайшим удовольствием. Потом он оделся, полез в ящик, где лежали его вещи, и по возможности тихо собрал их в рюкзак.

На пороге спальни он замешкался. Он увидел румянец на щеках Сьюзен, ее золотые локоны и снова почувствовал боль, которая никак не желала проходить.

Бобби редко вспоминал о своей матери — и почти всегда вот в такие минуты. Когда он ждал того, чего совершенно точно не мог получить. И чувствовал себя отчасти расстроенным, отчасти разочарованным, но всегда чужим и чего-то ждущим.

Он вспомнил, как вчера вечером женщина держала ребенка, прижав голову мальчика к своей груди и плотно закрыв ему уши обеими руками. Бобби задумался (с каким-то нехорошим предчувствием): интересно, сделала бы его мать то же самое?

В два часа дня, когда ему следовало бы патрулировать Девяносто третье шоссе, отслеживая лихачей, нетрезвых водителей и тех, кому требуется помощь на дороге, то есть проделывать то же самое, что и все эти годы, Бобби стоял на пороге спальни своей возлюбленной и чувствовал, как в его душе что-то рвется. Острая, сильная физическая боль.

Потом она схлынула, и осталась угасающая боль, эхо, призрак боли, тихий плач по тому, что могло бы быть. Бобби придется с этим жить долгие годы.

Он ушел.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, Сьюзен открыла глаза. Она обнаружила отсутствие Бобби и позвала его, но он уже спустился вниз и был слишком далеко, чтобы услышать.