Усадьба Сфинкса - Константин Александрович Образцов

Эх, не везет мне в смерти,

повезет в любви…

– О, началось, – недовольно пробурчал Петька, – музыкальный салон, етить его…

Он отвернулся к стене, звучно выпустил газы и через минуту уже храпел.

Ваше благородие, госпожа победа,

значит, моя песенка до конца не спета!

Перестаньте, черти,

клясться на крови…

Не везет мне в смерти,

повезет в любви,

Эх, не везет мне в смерти,

повезет в любви…

Я вежливо дослушал песню до конца и пригласил Графа пройтись. Увы, но выяснилось, что невозможно бесконечно использовать чувства признательности, взаимного уважения и некоего подобия дружбы, возникшие после дуэли, и что в парадигме ценностей Графа все они уступают понятию пресловутой чести.

– Ты знаешь, что такое присяга? – спросил он меня торжественно и немного печально, когда я попросил его одолжить мне ключи от закрытых дверей, тех самых, которые, между прочим, мне обещал открыть в случае необходимости сам фон Зильбер, да про обещание свое позабыл.

– Тут вообще мало, кто это знает и понимает, – пустился в рассуждения Граф, когда я промолчал. – Ты же и сам видишь, с кем приходится работать: Прах с Резедой – наемники, идут, так сказать, туда, где звон монеты; Петька действительно послужил в спецуре немного, но его выгнали, кажется, года через полтора, и дальше он бандитствовал в основном, а в последние годы до Академии и вовсе работал охранником где-то… Захар служил только на бумаге, был при каком-то тыловом генерале, пока того за воровство не посадили. Остается Скип, но у него с головой непорядок… Ты же слышал про Лизу?

Я кивнул.

– Ну вот, он про нее всем рассказывает. Понимаешь, если в этаком коллективе самому не помнить о присяге и чести, то чего от них ждать? Я могу умолчать о чем-то перед фон Зильбером, помочь по-товарищески, но ключи – нет. Это как оружие. Прости.

Можно было, конечно, попробовать обменять на ключи Петьку с его самодеятельной службой доставки, но эту информацию я решил придержать. Такие карты лучше беречь для того, чтобы усиливать комбинации, а не разбазаривать по одной…

– Кстати, о дедушке, – начал я.

Машенька подняла глаза. Она доверчиво смотрела на меня снизу вверх, прижимаясь к груди, и от этого я почувствовал себя препаршиво.

– Я хотел почитать его дневники и спросил о них твоего отца, а он мне отказал, представляешь? Сказал, что эти записи составляют семейную тайну или что-то вроде того.

– Папа так сказал?!

Машенька резко отпрянула.

– Не поручусь за точность формулировки, но смысл был тот.

– Папа просто не знает про них ничего, а признаваться стыдится, – она фыркнула, а в глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на презрение. – Семейная тайна! Не понимает даже, о чем говорит. Слушай, а почему ты заинтересовался дедушкиными старыми дневниками?

– Прочел в библиотеке пару его книг по евгенике и истории вашего рода.

Я взял кочергу и принялся шевелить поленья в камине, чтобы спрятать глаза. Объятый жарким пламенем замок окончательно рухнул, развалившись пылающими углями; черный зев дымохода жадно втянул в себя искры. Тени на стенах задвигались, и мне показалось, что моя вдруг хищно осклабилась и одобрительно закивала.

– Так трогательно, что ты прочел дедушкины книги и что они тебе понравились! – с чувством произнесла Машенька. – Это очень, очень важно для меня, это всё знаки! Как сказал Толстой, «мы не случайно выбираем друг друга, мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании»…

– Это Фрейд.

– Обожаю тебя!

Она снова крепко обняла меня, и мы начали целоваться – уже по-настоящему. Сейчас она пахла так, как пахнут демоны: нашим сексом, кровью и голодом.

– Я верю тебе, – шептала она, задыхаясь, – я знаю, что ты никогда не сделаешь мне очень больно…

– Никогда.

– И всегда защитишь меня, и не позволишь сделать мне больно другим…

– Нет, – отвечал я. – Не позволю.

* * *

Мы проснулись, обнявшись, голые, как в первые дни творения, закутавшись в одеяла и простыни, у остывающего очага. Угли в камине подернулись легким белесым пеплом, но каменная кладка еще хранила тепло. В окна лился слепой бледный свет, так что невозможно было понять, утро сейчас или день, но это не имело значения, ибо нас двоих словно бы окружало безвременье.

С каждым днем холодало, и пар от дыхания, раньше едва заметный в прозрачном воздухе, словно легкая паутина, теперь больше напоминал осенние облака, что застили небо. Темно-красные и коричнево-желтые листья, чуть схваченные ночным морозцем, похрустывали под ногами, будто обгоревшие страницы рукописи.

Лошади ждали нас в небольшом утепленном стойле за домиком, укрытые длинной попоной: быстро меняющаяся погода уже не позволяла беспечно ночевать под открытым небом, даже если не стоять всю ночь на месте, а гулять по кладбищу, как любила делать моя Сибилла. Мы неспешно двинулись по тропинкам между могил к лесной тропинке. Из зарослей голых кустов дуновением ветра взметнулись серые листья, словно стайка испуганных воробьев.

Проезжая мимо могилы Марты, я заметил на окружавшей ее слежавшейся мокрой земле отчетливый след, которого не было накануне, как будто кто-то наступил, а потом поскользнулся на осклизлом суглинке. Конечно, это мог быть, например, Архип, приходивший в ночи по какой-то служебной надобности, но возможны были и варианты. Я обратил на следы внимание Машеньки, но она только беспечно улыбнулась и сказала, чтобы я не волновался об этом и что она сама обо всем позаботится.

К завтраку мы, разумеется, опоздали, но Машенька заявила, что ужасно проголодалась, и велела накрыть нам на двоих. Мы сидели за огромным столом в пустом Обеденном зале; на стук столовых приборов откликалось гулкое эхо; Дуняша прислуживала молча, споро, не поднимая опущенных глаз. Машенька была весела и оживленно болтала, а я подумал, что после такого завтрака тет-а-тет можно уже запросто ходить, взявшись за руки, по Усадьбе и целоваться у дверей кабинета фон Зильбера. Впрочем, кроме Дуняши нас не видел никто: у воспитанников и фирсов была тренировка в спортзале, прислуга занималась своими делами, а Аристарх Леонидович, по обыкновению, проводил время в апартаментах Западной башни, вероятно, предаваясь мыслям о будущей книге.

О системных литературных занятиях, разумеется, было забыто. Машеньке страшно нравилось от случая к случаю слушать мои рассказы о каких-нибудь интересных фактах: про античную поэтессу Телесиллу, собравшую ополчение из женщин и стариков и обратившую в бегство войско спартанцев, или про тайно влюбленную в рыцаря замужнюю даму-трубадура графиню Беатрису де Диа, или о том, как великолепный романтический сказочник Гофман воспылал