Проклятый город. Однажды случится ужасное... - Лоран Ботти

Одри наблюдала за Ле Гарреком все то время, что он говорил, и заметила, как писатель начинает по-настоящему увлекаться. Однако она обратила внимание и на некоторые… умолчания. Не сказанное. Было нечто, о чем он предпочел не говорить, — какая-то тайна. На отдельные вопросы он отвечал с шутливой откровенностью («Ну, Антуан Рошфор был учеником-раздолбаем, уж извините за выражение!»), но от некоторых предпочитал уклоняться, отвечая обычными штампами.

— Что вас побуждает убивать ваших персонажей?

— Даже не знаю… думаю, те самые причины, которые заставляют других смотреть «Молчание ягнят» или читать Агату Кристи… Это то, что Питер Джеймс называл «некой склонностью к смерти»… и это, в принципе, в той или иной мере присутствует у всех, не правда ли?

— Кто или что вас вдохновляет?

— На этот вопрос я, к сожалению, не смогу ничего ответить, поскольку я не контролирую процесс…

Или еще:

— Пишут не тогда, когда хотят, а когда чувствуют неодолимую потребность…

У Одри сохранялось все то же впечатление, что Ле Гаррек произвел на нее утром в кафе: он был двойственным существом, солнечным и сумеречным, простым и сложным, доступным и отдаленным. Человек, открытый первому встречному и в то же время словно окутанный туманом.

Туманом…

Одри непроизвольно повернулась к окну. Туман понемногу рассеялся, и сейчас лицей «Сент-Экзюпери» предстал перед ней во всем своем средневековом обаянии. Она сама раньше не наблюдала такое явление, но слышала о нем: с началом осени туман образовывался ночью, понемногу рассеиваясь к середине дня, и лишь к зиме окончательно устанавливал свою власть над побежденным городом.

До нее донесся шорох крыльев: огромный ворон слетел с дерева и с хриплым карканьем полетел прочь. Одри рассеянно проследила за ним глазами — ворон какое-то время кружил возле окна директорского кабинета, прежде чем скрыться из виду. Одри вспомнила истории о птицах-почтальонах и невольно подумала о том, что ворон докладывал Антуану о том, как идут дела в лицее. Ее позабавила эта мысль, она была до смешного «гаррипоттеровской» — но тут же, по ассоциации, Одри подумала о своем сыне и уже больше не слышала ни вопросов, ни ответов. Давид восхищался персонажами «ГП», и даже если он был еще слишком мал, чтобы уловить всю сложность хогвартских интриг, первые тома приключений юного волшебника, прочитанные с экрана монитора, его очаровали. Гарри Поттер сделался виртуальным членом семьи. Одри пришлось с этим смириться. Но когда бывший муж забирал Давида, и она оставалась одна — двенадцать дней из четырнадцати, — одно лишь имя Гарри Поттера, вид книги или киноафиши, а также новости из жизни автора тут же напоминали ей о разводе, одиночестве, страхе перед будущим.

Звонкий голосок у нее за спиной прервал ее размышления.

— Я прочитала ваш первый роман, который вы подписали псевдонимом… очевидно, тот самый, который вы печатали на новеньком компьютере. (Смех в зале.) Он сильно отличается от «Голубой лилии»… он гораздо более мрачный. Он меня даже напугал. Очень напугал. Я никогда бы не сказала, что его написал тот же самый автор…

Одри показалось, что она узнала голос. Обернувшись, она убедилась, что права: это была Опаль Камерлен.

Каждый год в каждом классе преподавателю встречаются ученики, которых он запоминает с первого же урока, тогда как порой на различение лиц и фамилий требуется несколько месяцев. И дело здесь не столько в физической привлекательности, сколько во внутренней силе, составляющей основу личности.

Опаль Камерлен, без сомнения, была частью этой «элиты» — тех, кто был отмечен печатью внутреннего света. У нее были ярко-рыжие волосы и, как нередко бывает в таких случаях, зеленые глаза, а также густые ресницы и пухлый красиво очерченный рот. Но вместе с тем в ней ощущалось нечто суровое и непреклонное, и серьезное выражение ее лица составляло разительный контраст с детским очарованием и россыпью веснушек на щеках.

Одри перевела взгляд на Николя Ле Гаррека. Его лицо изменилось, это было хорошо заметно в резковатом свете ламп, горевших над сценой: оно застыло, словно на него мгновенно набросили маску. Одри поняла, что слова Опаль — скорее утверждение, чем вопрос, — вывели его из равновесия. «Я прочитала ваш первый роман… Он меня напугал… Я никогда бы не сказала, что его написал тот же самый автор…»

Воцарилась тишина.

Потом раздался крик.

Он был коротким и страшным: полный ужаса, леденящий кровь, он разнесся по всему залу, заставив и учеников, и учителей вздрогнуть.

Одри, как и все остальные, на мгновение окаменела. Затем Мартина Руве, сидевшая рядом с ней, вскочила как испуганная газель.

Немного придя в себя, обе женщины стали оглядываться, чтобы выяснить, кто кричал. Взгляд Одри спонтанно устремился в глубину зала — по опыту ей было известно, что проблемы в помещениях вроде актового зала иногда возникают из-за неожиданных возгораний. Но ничего не горело. Она окинула взглядом ряды учеников, заметив среди них Манделя — верзилу из пятого класса. Он со своей обычной наглостью в упор смотрел на нее, но Одри поняла, что на сей раз он ни при чем.

Она снова повернулась и встретилась взглядом с Николя Ле Гарреком — по крайней мере, вначале ей показалось, что он смотрит на нее, но потом она увидела, что его взгляд устремлен в последние ряды зала.

Проследив за его взглядом, Одри увидела сидевшего недалеко от Манделя Бастиана Моро — единственного ученика, который смотрел не на нее, а…

…в стену?

Да, он устремил взор в стену, и вид у него был абсолютно потрясенный.

Одри почти бегом приблизилась к нему, тогда как мадам Руве по-прежнему стояла на месте, — это был ученик из пятого класса, который вела Одри, где также учились Мандель и Опаль Камерлен.

Когда она оказалась рядом с Бастианом, тот повернул голову и взглянул на нее совершенно пустыми глазами — на мгновение Одри даже отшатнулась.

— Бастиан, что случилось?

Мальчик заметил Одри, и глаза его расширились так, словно он увидел перед собой самого дьявола во плоти. Она услышала, как у нее за спиной зазвонил чей-то мобильный телефон, но оставила это без внимания.

— Бастиан?.. — осторожно произнесла она, слегка дотрагиваясь до плеча мальчика, чтобы не испугать.

— Здесь была… дама… — прошептал он.

Одри недоуменно оглянулась.

— Дама?..

Мальчик снова повернул голову к стене. Вокруг послышались смешки, все более громкие. Бастиан Моро, который и без того успел заслужить репутацию «странного», теперь, кажется, окончательно спятил. Ну и ну. Здорово!

— Замолчите! — приказала Одри, резко обернувшись.

Снова воцарилась тишина. Одри повернулась к Бастиану и увидела, что он недоуменно моргает, словно только что проснулся.

— Все в порядке? — мягко спросила она.