Сущность - Арно Штробель

ГЛАВА 17.

23 июля 2009 года.

Доктор Лихнер выглядел удивительно спокойным, когда я попросил коллегу отпереть тесную камеру предварительного заключения на первом подземном этаже. По дороге вниз мы с Менкхоффом условились, что сначала я попробую поговорить с Лихнером один на один.

— Доброе утро, доктор Лихнер, — сказал я. — Хорошо спали?

Он сидел на нарах и тёр ладонью щёку.

— Да, но завтрак в номер и гостевая ванная оставляют желать лучшего. Чего вам нужно, господин главный комиссар?

— Я хоте…

— Ваш коллега послал вас вперёд? Думает, я скорее заговорю с вами, раз именно он тогда повесил на меня это дело? Забудьте, Зайферт. Вы в той грязи по уши увязли вместе с ним, так что вы такой же продажный, как и он. И кроме того — я наконец хочу связаться со своим адвокатом. Дайте мне ваш мобильный, я готов поспорить, что здешний телефон на прослушке. Меня бы это, во всяком случае, ничуть не удивило.

Лоб мой покалывало нестерпимо, и в этот момент я отлично понимал ярость Менкхоффа. Меня так и подмывало выплеснуть вскипающую злобу и высказать ему всё, что я о нём думаю, — но такого удовольствия я ему доставлять не собирался.

— Телефон здесь в полном порядке. Понятия не имею, что с вашим адвокатом, — произнёс я как можно спокойнее. — Он всё равно мало что предпримет, когда увидит, что у нас на вас есть.

— Что? Что у вас на меня может быть?

Он изобразил веселье, однако в его голосе сквозила неуверенность.

— Прилягте ещё ненадолго. Сегодня после обеда вас этапируют в следственный изолятор.

— Вы сами в это не верите, Зайферт. У вас нет и никогда…

Дальше я не расслышал — я уже захлопнул дверь камеры.

Менкхофф, ждавший двумя метрами дальше по коридору, усмехнулся.

— Так и надо. Теперь у него поджилки трясутся.

Я покачал головой.

— Не уверен. Как обстоят дела сейчас, через несколько часов он будет над нами смеяться.

Менкхофф отвернулся.

— Поехали посмотрим, что найдётся в его берлоге. Тогда он тоже считал себя в безопасности, а мы всё-таки нашли нужные улики у него дома.

Когда мы покинули управление и направились к «Ауди», я дал себе слово внимательно наблюдать за напарником, пока мы будем в квартире Лихнера.

Я не мог совладать с этими тихими сомнениями в методах Бернда Менкхоффа — они возвращались снова и снова, как лёгкий прибой, волны которого не способны причинить ущерб одним ударом, но за долгие годы могут выточить скалу.

— Слышал что-нибудь от Терезы? — Я как раз свернул на Крефельдер-штрассе и бросил короткий взгляд на Менкхоффа. — Как у неё в Нью-Йорке?

— Звонит каждый вечер, пока Луизе ещё не пора спать. Из-за разницы во времени это хорошо совпадает — в Нью-Йорке как раз полдень. Вчера я не застал её, но фрау Крист сказала, что всё в порядке.

— Когда она возвращается?

— Через три дня, в воскресенье.

— Расскажешь ей о Лихнере?

Он ответил не сразу.

— Нет. По телефону — точно нет. Зачем?

Я не стал расспрашивать дальше. Брак Бернда и Терезы Менкхофф с трудом поддавался определению, даже если, как я, время от времени видеться с ними в неформальной обстановке. Дочь свою оба любили беззаветно, и порой мне казалось, что она-то и есть подлинное — а быть может, и единственное — связующее звено между ними.

Они были вежливы друг с другом, не ссорились — по крайней мере, не при посторонних, — однако за все эти годы я ни разу не видел между ними ни тени нежности. Даже простого — взять друг друга за руку — и того не было. Их брак представлялся мне отлаженным деловым партнёрством, но я не верил, что Тереза выбрала это добровольно.

Добравшись до Цеппелинштрассе, я пропустил Менкхоффа вперёд и смотрел ему в спину, пока он поднимался по стёртым каменным ступеням. Если в квартире Лихнера есть что-то, что уличает нашего подозреваемого, на этот раз улику, надеюсь, найду я.

Менкхофф как раз отпирал дверь, когда из соседней квартиры вышла рыжеволосая соседка Лихнера. Насколько я мог судить, на ней была та же одежда, что и накануне. Она резко остановилась и посмотрела на меня; судя по выражению лица, чувствовала она себя скверно.

— Добрый день, фрау Ульрих, — сказал я. — Хорошо, что я вас встретил, мы бы всё равно вскоре позвонили вам. Вспомнили что-нибудь о докторе Лихнере и его дочери? Может быть, когда именно вы в последний раз видели ребёнка?

Прежде чем она успела ответить, чья-то рука слегка отодвинула меня в сторону, и рядом встал Менкхофф. Он окинул женщину взглядом с ног до головы, но не произнёс ни слова.

— Я… мне надо идти. Сейчас некогда.

Менкхофф скрестил руки на груди, и женщина невольно сделала шаг назад. Было видно — она боится моего напарника.

— Ну… ладно… если не надолго… Только я ничего больше не знаю, чем вчера, в общем…

— Тогда напрягите наконец извилины! — рявкнул Менкхофф, и она вздрогнула. — Я хочу от вас прямо сейчас точно знать: когда вы впервые увидели этого ребёнка, сколько раз с тех пор и когда — в последний раз. И если ваш ответ мне не понравится или я почувствую, что вы мне врёте, — я заберу вас в управление и буду допрашивать лично до тех пор, пока не узнаю всё, что мне нужно. Вам понятно?

Глаза её сначала расширились, потом рот приоткрылся и тут же сомкнулся, а затем уголки губ поползли вниз, и она разрыдалась.

— Я… я же не хотела, правда. Но она мне триста евро дала, а это куча денег для меня, и это только за то, чтобы я так сказала.

Она закрыла лицо руками, плечи её ходили ходуном.

Мы с Менкхоффом одновременно шагнули к ней.

— Что вы такое говорите? — спросил я. — Фрау Ульрих, послушайте…

Медленно она опустила руки. Щёки были мокрыми, и она по-прежнему всхлипывала. Её взгляд перешёл с меня на Менкхоффа.

— Меня теперь арестуют?

— Если вы немедленно не скажете нам правду — всю, со всеми подробностями, — да,