Сущность - Арно Штробель

Я прочёл подписи — на обоих снимках они были одинаковыми.

Эйнаттен, 07.08.2007 — В хижине!

Я положил руку на плечо напарника, застывшего на коленях, словно окаменевшего, и опустился рядом с ним на пол. Это движение, казалось, сняло с него оцепенение. Он повернул ко мне лицо — бесконечно медленно — и уставился на меня немым взглядом. Потом поднялся с колен и неуклюже плюхнулся задом на пол.

Август 2007-го…

— Когда ты в последний раз получал от неё весточку? — спросил я, и собственный голос показался мне неприлично громким, как если бы я заговорил в полный голос посреди церковной тишины.

— В начале двухтысячного, незадолго до того, как я с Терезой… Я…

Он откинулся спиной на нары, подтянул ноги и положил предплечья на колени. Потом закрыл глаза.

Я тоже откинулся назад. Мои мысли рыскали по полкам памяти, словно по стеллажам старого универсального магазина, и кончиками пальцев извлекли свёрток, на котором было написано: «Николь и Бернд».

В первые недели после вынесения приговора Лихнеру с Берндом Менкхоффом стало происходить нечто странное. Меня поразила та эмоциональность, с какой опытный криминалист вроде него погружался в это дело. Я был тогда непоколебимо убеждён, что его необычайно приподнятое настроение — совершенно не вписывавшееся в образ моего напарника, каким я его знал, — могло объясняться лишь одним: обвинительным приговором доктору Йоахиму Лихнеру.

Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что вердикт и впрямь внёс свою лепту. Но истинная причина была иной — и я узнал о ней примерно три месяца спустя.

Это случилось за одним из тех редких совместных ужинов, которые начинались не у окошка «Макдоналдса». Он пригласил меня в пятницу, после работы, и уверял, что никакого особого повода нет — просто напарники вполне могут провести время вместе и вне служебных часов.

Признаюсь — я не поверил ему с самого начала.

Однако к тому, что он открыл мне за закусками, я готов не был.

«Герр Зайферт…» — указательным пальцем он нервно подталкивал что-то невидимое по скатерти. — «Не буду ходить вокруг да около. Я люблю потрясающую женщину, и она любит меня. Мы оба настроены очень серьёзно».

Я был удивлён, но, пожалуй, не настолько, насколько он ожидал, — это я прочёл в его взгляде.

«Ну что ж, это… замечательно», — отозвался я с запинкой.

«Вы… герр Зайферт, вы знаете эту женщину, собственно, поэтому я и… Это Николь Клемент».

Он смотрел на меня, пытаясь прочесть по моему лицу, о чём я думаю. Я надеялся, что ему это не удастся.

«Мы оба не планировали этого, но… В общем, теперь вы в курсе. Так вот — как мы продвигаемся по делу о тяжких телесных?»

Хотя его признание с самого начала посеяло во мне тупую, тяжёлую тревогу где-то в районе желудка, лишь потом, дома, я осознал со всей неумолимостью, какие вопросы поднимало откровение Менкхоффа — в свете минувших месяцев и особенно заключительной фазы охоты на убийцу Юлианы Кёрприх.

Бернд Менкхофф в тот вечер, в добропорядочном ресторане на окраине Ахена, взвалил мне на плечи груз, который я нёс долгие годы. С течением времени он становился легче. Но сейчас, в эти минуты, на чисто вымытом полу омерзительно грязной халупы, я вновь с пугающей отчётливостью вспомнил, какой тяжестью давил тот камень.

Менкхофф шевельнулся рядом, вырвав меня из потока воспоминаний.

— Он снова встретился с ней после того, как вышел из тюрьмы. Я… не понимаю. Она говорила мне, что никогда больше не хочет его видеть.

— Это было так давно, Бернд, — осторожно произнёс я. — После стольких лет даже самые сильные чувства тускнеют. Скорее всего, он сам вышел с ней на связь, а она…

— Что за чушь, Алекс? Ты же знаешь, как он с ней тогда обращался. Думаешь, она способна это забыть? Она — из всех людей?

— Хм… А Эйнаттен… Как по-твоему, что значит — «в хижине»?

— Понятия не имею. Загородный домик, может быть? Мне, в общем, всё равно.

— У тебя есть представление, где она сейчас живёт?

— Нет.

Он приподнял фотоальбом, лежавший у него на бёдрах, и вынул два снимка: тот, на котором М. Дич был запечатлён в камере, и один из двух с печально глядящей Николь Клемент. Поднялся на ноги, сунул фотографии в задний карман брюк и произнёс:

— Поехали.

Пять минут спустя мы сидели в машине, направляясь в Ахенскую клинику, и знали ненамного больше, чем в начале смены. Ничто из того, что нам было известно, не складывалось в единую картину, ничто не обретало смысла.

И вот теперь на этих фотографиях возникла ещё и Николь Клемент.

Менкхофф и без того был глух к любым доводам, способным снять подозрения с Лихнера. Эти снимки сделают всё ещё сложнее. Если бы я только мог…

— Мать! — я произнёс это вслух в тот самый миг, когда мысль пришла мне в голову, сознательно пытаясь увести разговор от Николь Клемент.

— Что? — спросил Менкхофф.

— Что насчёт матери? Мы её упустили из виду, когда рассуждали о двух квартирах. Может, они расстались ещё до рождения ребёнка, и Лихнер снял одну квартиру для матери с ребёнком, а другую — для себя? Если эта женщина и правда полька… кто знает? Без работы? Без вида на жительство? Тут может быть масса объяснений.

Он довольно долго ничего не отвечал, и я не мешал ему думать.

Потом произнёс неожиданно:

— Алекс?

— Да?

— Я больше не знаю, чему верить.

ГЛАВА 22.

15 февраля 1994 года.

Я снова взялся за отчёт об опросе жителей.

Марлис Бертельс, 81 год: «…Нет, из моего окна детскую площадку вообще не видно, её закрывает живая изгородь».

Однако, когда мы с Менкхоффом накануне спросили её, сколько раз она видела доктора Лихнера, она ответила: «Три раза я видела его у детской площадки».

У площадки?

Я ещё раз тщательно перечитал свои записи. Нет — она действительно ни в одном месте не упоминала о том, что наблюдала что-либо на площадке. Это мы вложили ей в уста. Она показала: у площадки.

Мы были к ней несправедливы. Разумеется,