Созвездие мертвеца - Леонид Могилев

Что такое везение и невезение, я поняла через четверть часа. Звезда пленительного счастья прошелестела, скатываясь по мартовскому снегу с крыши. Меня искали уже основательно, и приметы были у многих поисковиков. Для нашего городка события происходили незаурядные, хотя знали о них немногие. Но те, что знали, обнаружили меня ровно через пятнадцать минут после ухода от Славика. Я сумела довольно далеко отойти от этого дома, и те, кто предложил мне сесть в хорошую служебную машину, явно гадали — в каком месте я вновь материализовалась.

— Аня! Дружок!

— Тамбовский волк вам дружок.

— Так ведь и простудиться можно. Бегаешь. Отрываешь людей от дела. А ведь требуется от тебя простая формальность.

— Как от папы? Десять лет без права переписки?

— Какая переписка? Какие права? Блин. Садись-ка в салон.

— Ордер покажите!

— Аня! Кончай придуриваться. Разговор есть.

— Вы выходите, тут и поговорим.

Машина «Жигули». Кажется, «восьмерка». Без согласия водителя заднее сиденье не покинуть. Туда меня и водворяют. Водитель молодой мужик. Лет двадцати пяти. А тот — примерно пятидесяти.

В салоне тепло, пахнет хорошим одеколоном, музыка не жлобская. Хозяин просит разрешения закурить и слегка приоткрывает окно. Я почти целый час вдохновенно вру.

— Давай еще раз.

— Давайте.

— Давно ли Игорь Михайлович знаком с твоим отцом?

— Года два.

— И как они познакомились?

— На родительском собрании. Не было тогда классного, и он проводил собрание.

— И что? Прямо так и познакомились?

— Нет. На почве футбола. Они оба за «Спартак» болели.

— И что?

— Стали встречаться.

— И когда Игорь Михайлович приходил, они что, таблички чертили? Игра на выезде, игра дома?

— Да. Чертили.

— И что еще делали?

— Беседовали.

— Выпивали?

— Да так. Немного и иногда. Папа про войну рассказывал. Про другие города и страны.

— А языки твой отец знал?

— Хенде хох и яволь. Еще русиш швайн.

— А Игорь Михайлович?

— Он же преподаватель.

— Хорошо он знал язык?

— Наверное.

— А ты?

— Да я этот французский ненавижу. Он мне им все печенки проел.

— А в школе другое говорят.

— Это иллюзия. И больше ничего. Мне, конечно, язык легко дается, но он мне неинтересен.

— А пробовала когда-нибудь в бумагах из архива отца что-нибудь переводить?

— Зачем? Что, у меня других дел нет. А папу я скоро увижу?

— Конечно, скоро. Вот только поговорим с тобой, и еще — поможешь нам в одном деле.

— А…

— А рефераты твои? А грамоты на олимпиадах?

— Рефераты за меня сам Игорь Михайлович и писал.

— То есть как?

— Для поддержания престижа школы. И Римма про это знает.

— А почему ты решила, что Римма какой-то интерес испытывает к твоей персоне?

— Ну вы же ее допрашивали?

— Беседовали, мой друг, беседовали. Ну, положим, рефераты. А очные ставки?

— Так это же разговорный язык. Дело техники.

— Ты быть-то кем хочешь, Аня?

— Фотомоделью.

— Ну что ж. Язык знаешь, фигурка ничего.

— Вы же ее еще не видели.

— Аня, дружок! Ты заходишь несколько далеко.

— Не дальше дозволенного.

— Вот что. Отец твой с газетой нашей как-то сотрудничал?

— А как же? Стихи про войну писал.

— И что? Печатали?

— Нет. Собирались, но он свою карьеру сам погубил.

— То есть как?

— Про товарища Сталина стихи написал.

— Какие?

— Я только начало помню. Прочесть?

— Попробуй.

Я читаю стихи совершенно другого человека. В журнале одном видела. «Я слез не проливал по Октябрю, / в следах коммунистических подпалин, / но почему все чаще говорю: / ночами я с тобой, товарищ Сталин?»

— Что, прямо так и написал?

— Да, так. После этого его подборку и завернули.

— А сама ты кого-нибудь знаешь из газеты?